Утренний штиль превратил залив в большую лужу с обмёрзшими берегами. Неяркое солнце лучилось морозом, и казалось, что воздух – это разреженный лёд, а ветер навеки вмёрз в него и никогда уже не сморщит гладкую поверхность моря. В декабре лучшей погоды для выхода в море не придумать.
- Подходим, – перекрывая шум двигателя, прокричал лодочник, худощавый пенсионер по прозвищу «Хоттабыч». (Однажды, будучи сильно «под мухой», он спрятался в кустах от милицейского патруля. Но бдительное око разглядело тогда среди ветвей его худобу и преклонный возраст и сьюморило: «Вылазь, Хоттабыч», – наградив пожилого гражданина прозвищем).
В тот год (из «лихих девяностых») мы каждое погожее утро приезжали на берег залива к лодочному гаражу и по деревянным каткам выкатывали из него дюралюминиевый «Прогресс»; я облачался в неопреновый гидрокостюм, Хоттабыч заводил мотор, и выходили мы на промысел морского жень-шеня, более известного под именем трепанг. Выходили под пристальным надзором участкового рыбинспектора, которого опекали авторитеты разного пошиба, а связи тех терялись где-то в высших эшелонах власти.
Государство перестраивалось на рыночные рельсы. Хищный рынок сгрёб в кучу «можно» и «нельзя», объединил закон и беззаконие. А главное, взметнул в поднебесье цены, лишил людей зарплаты и заставил многих искать спасения в этой куче. Некоторые, правда, подыгрывая времени, утверждали, что голод благодатен, поскольку заставляет людей крутиться, предпринимать, а за сытостью стоит пресыщение и атрофия мозга. Но оставим в стороне «дискуссионный» вопрос о предназначении мозга при первоначальном накоплении капитала.
Когда Хоттабыч услышал от кого-то о цене, по которой скупают трепанг китайцы, то часто усмехался: «Ну и дуралеи эти китайцы. Я его задарма есть не буду, а они такие деньжищи платят». Но однажды я показал ему газетную заметку о том, по какой цене те продают высушенный трепанг в европейские страны, и Хоттабыч неожиданно диаметрально изменил своё мнение: «Дураки наши», – и безнадёжно махнул рукой.
Для нас с Хоттабычем гораздо важнее правовых вопросов была слаженность действий, от которой зависел улов, заработок, а значит и смысл сотрудничества. Хоттабыч складно управлялся с мотором, помогал одеть и снять легководолазное снаряжение и, что особенно важно, не выпускал из-под контроля место работы на безбрежной водной глади. Помогал ему прошлый моряцкий опыт. Ну а я наловчился отыскивать на дне трепанговые «поселения», экономно расходовал воздух и не тратил время на перекуры. Мы радовались, что всё идёт как надо, радовали своего надзирателя и предвкушали скорый новогодний отдых.
Однако накануне у нас произошёл сбой. Правда, этому поспособствовала резко изменившаяся погода. Пока я находился под водой, налетел крепкий северняк и за полчаса разогнал метровую волну. Когда я вынырнул, то едва разглядел скачущую по волнам лодку в полукилометре на ветер. Взлетая на гребнях, с полчаса взмахивал рукой, орал, но перекричать шум ветра и волн не удавалось.
- Ну, кого ты там высматриваешь? Воздух в баллоне давно уж кончился, – освободил я рот от загубника. – «Раз там нет, ищи шире», – пытался я телепатировать напарнику, хотя понимал, что разглядеть мелькнувшую среди волн голову или взмах руки с такого расстояния невозможно. Так и не дозвавшись (плыть к лодке против волн в снаряжении – занятие напрасное), я час выгребал к ближайшему мысу; нахлебался неспокойного моря, и в добавок прибой вырвал из моих рук сетку с добычей. Хоттабыч же едва заметной с берега сиротливой точкой так и болтался среди белых гребней всё в том же квадрате. Пришлось мне прямо в неуклюжем гидрокостюме пробираться по скалистому берегу к лодочным гаражам, чтобы упросить кого-нибудь выйти в штормящее море и освободить компаньона от напрасных поисков.
- И чего ты битых два часа утюжишь одно и то же место? Меня пора уже на Небесах искать, а не в море, – разгорячённо упрекнул я Хоттабыча в недогадливости, когда доскакал к нему по вздыбленной стихии в чужой лодке.
Старый моряк тоже натерпелся и, услышав упрёк, угрюмо парировал:- Год назад меня уже таскали, всё допытывались куда делся твой предшественник… А чтобы на небе искать, самому туда надо. Мне не к спеху.
Обескураженный вид Хоттабыча как-то сразу остудил меня.
- Старый, ты же джинн! Тебе нечего бояться. У тебя впереди тыщи лет.
Хоттабыч молча отвернулся. Ему не нравилось напоминание о прозвище. Он обычно говорил в таких случаях: «Видать, меня бес за язык потянул ляпнуть про случай с ментами. Я всю жизнь Иван. На фига мне на старости кличка». Я почувствовал, что ирония не к месту, и сдал назад.
- Вообще-то… бессмертие вредно. Когда впереди вечность, спешить некуда, можно и облениться.
- Кабы мне с бабкой пенсии на жизнь хватало, я б лучше лодыря на печи гонял, чем сопли морозить, – серьёзным тоном подвёл черту под трёпом умудрённый пенсионер…
Всё время, пока снимали с берега брошенное мной снаряжение и возились у гаража, мы почти не разговаривали. Натерпелись. Мы понимали, что искать причины сбоя – это трепать нервы, и нужно просто дать осесть переживаниям. Подъехавший «контролёр», увидев, что улова нет, подозрительно поинтересовался спалённым бензином. В ответ Хоттабыч кивнул на море, мол, видишь же. Целы – и ладно. А перед тем, как разойтись по домам, мы посмотрели на бушующее море, будто в нём можно было увидеть какие-то признаки завтрашней погоды, и решили: «Дуть будет не меньше суток, поэтому промысла завтра не будет».
Дома я опреснил в ванной снаряжение, поужинал и, не дожидаясь темноты, завалился спать.
Однако прогноз, как известно, дело ненадёжное. Ночью сибирский антициклон накрыл акваторию залива трескучим морозом и абсолютным безветрием. Наутро от шторма не осталось и следа.
- Подкузьмила погода, – коротко охарактеризовал ситуацию Хоттабыч, когда, как обычно, заехал утром за мной на взятом у кого-то в аренду старом «жигулёнке».
- Может, не пойдём сегодня? Отдохнём от вчерашней встряски. Всех денег всё равно не заработать, – неуверенно предложил я.
- Тебе лезть, ты и решай. Твой улов кормит.
Если б Хоттабыч сказал что-нибудь о плохом настроении или для проформы заикнулся бы о неисправности в моторе, то это бы означало его согласие. А «решай ты» оставляло меня в одиночестве, и получалось, что если я выйти в море откажусь, то стану капитулянтом…
- Ладно, давай поглядывай. Не забывай о вчерашнем. – Я грузно присел на обледенелый борт лодки, поправил маску, загубник и откинулся назад. Лодка качнулась, облегчённо встряхиваясь от ста с лишним килограммов.
Холодная вода, на поверхности которой покачивалось «сало», обожгла открытые участки лица. Я стравил из костюма лишний воздух, перевернулся лицом вниз и начал быстро погружаться, потом выровнял давление в ушах и сделал глубокий вдох. Воздух поступал плохо, вдыхать его пришлось с усилием. Нажал на клапан поддува, чтобы замедлить скорость погружения, но и в костюм воздух не пошёл. «Морозом прихватило», – с досадой подумал я о клапанах, от которых зависит подача воздуха, - «ничего, пока на дно упаду, оттают».
Органическая взвесь в воде, взбаламученная вчерашним штормом, летела в стекло маски, как снег, падающий вверх. Всё сильнее обжимало тело костюмом. - Чёрт бы побрал этот мороз, – вслух выругался я и проводил взглядом фразу, уходящую к поверхности гирляндой пузырей…
Водолазный промысел отличается от того, что показывают в телевизионных передачах о подводных исследованиях. Там прозрачная вода (как и на заглавной картинке), свободное парение, много информации, а значит, и интереса. Исследование – это всегда творчество. А в промысле мало творческого интереса. Точнее сказать, никакого. Ну что увлекательного в том, чтобы набить питомзу (сетчатый мешок) одними и теми же скользкими «огурцами»? Потом следующий мешок. Потом ещё. И так изо дня в день. Промысловик прикован к дну этим мешком. Он вздымает муть и подчас едва различает даже объект промысла. Он попросту снасть, правда, более экологичная, чем трал или драга, так как не гребёт всё подряд, не кладёт в сетку подростков…
Видимость у дна была почти нулевой, поэтому появилось оно внезапно. Я не успел принять вертикальное положение, и, выставив локти, врезался в ил плашмя, утонув в непроницаемом облаке мути. Гидрокостюм так плотно обжал тело, что руки и ноги почти не сгибались и не находили опоры в вязком иле. Клапан поддува воздуха не работал. Я лежал на морском дне, как оглушённая камбала, не в силах от него оторваться. Воздуха не хватало. Лёгкие с трудом удавалось наполнить утомительным вдохом. «В чём дело? Почему нет оттайки? Пора бы уж…» И тут меня пронзила догадка: «В клапанах остались капли пресной воды от вчерашней промывки, которые сегодня на морозе превратились в лёд». Это означало только одно – та жалкая струйка воздуха, которую удалось вытянуть из замёрзшей акваматики, сейчас окончательно иссякнет.
От осознания оплошности меня на секунду охватила странная смесь лихорадки и апатии. С одной стороны, от смертельной опасности хотелось избавиться, с другой... Ради чего жить в перевёрнутом обществе без цели и правил? Ради пригоршни монет, которые ничего не меняют?.. Перед моим мысленным взором хаотично мелькнули серые городские улицы, бесконечное звучание пошлости и блатных песен; стеной встали повсеместный развал и коррупция, нагромождение пустых слов и обещаний, глаза прохиндеев, в которых нарисованы деньги. И «лапша», которую политическая шелупонь без устали развешивает на уши одураченных сограждан, не понимающих, что после сотрясание воздуха химерами, дети и внуки их расплатятся рабством… Но тут же на полосе негатива замелькали и другие картинки: лицо матери, растерянный Хоттабыч, озирающийся в поиске пузырей воздуха на поверхности моря, калейдоскопом мелькнули парки и скверы с женщинами в летних платьицах, таёжные просторы, шелест листвы, пение птиц…
«Всё меняется, минует и время нелюдей», – мысленно обнадёжил я себя и забарахтался, стремясь принять вертикальное положение. Замурованный в костюм, как в рыцарские доспехи, я едва смог встать на колени. Но оторваться от дна не удавалось. Я понял, что выбраться в полной амуниции уже не удастся и, нащупав пряжку грузового пояса, одним движением расстегнул её. Двадцать килограммов свинца скользнули вниз, и я, наконец, оторвавшись от дна, изо всех сил замолотил ластами. Вода начала плавно светлеть. Из-за нехватки воздуха грудь заходила ходуном, в глазах замелькали оранжевые полукружья. «Не терять сознание!.. И обязательно успеть!» – приказывал я себе, уцепившись за этот приказ, как за путеводную нить к поверхности. Я не обращал внимания на щёлканье в ушах барабанных перепонок, сигнализирующих об уменьшении глубины, а только лихорадочно отмечал бесконечность двадцатиметрового отрезка. И жаждал воздуха.
В тот самый момент, когда мысль покрылась туманом, я пробкой выскочил на поверхность и с непроизвольным хрипом сделал глубокий вдох. Яркий свет на мгновенье заслонила темень в глазах. Где-то сзади раздался окрик Хоттабыча, резво взревел мотор. Звуки эти разом наполнили меня безмятежностью, взгляд прояснился, и я увидел холмистый берег, подёрнутый голубоватой дымкой, такой родной и манящий…
- Ты чего всплыл? – спросил Хоттабыч, подрулив ко мне вплотную и заглушив мотор. – На пустыню упал, что ли?
Я молча уцепился за борт лодки, все ещё восстанавливая дыхание. Потом, подавая пустую сетку и акваланг, неохотно пояснил:- Пояс расстегнулся, ухватить не успел, вот и выбросило. Теперь не найти… так что отбой на сегодня. Не хотелось ведь рыбачить, так и вышло.
Посидев в лодке и успокоившись, я признался в своём недосмотре. Хоттабыч молча выслушал, покачал головой и уверенно произнёс:
- Вчера недолёт, сегодня перелёт, значит, завтра будет прямое попадание. Я хоть и не суеверный, но против правил не попрёшь. Надо перерыв делать…
Я согласно кивнул, выпил немного водки, чтобы окончательно снять стресс, и предложил возобновить лов после Новогодних праздников. Мы обговорили детали предстоящих каникул и помчались к берегу отметить окончание удачного промыслового сезона в уходящем году.
Всех благодарю за внимание. О морской теме можно прочесть в статьях:
«Выбирая Богов, мы выбираем свою судьбу», «Аригато»,
И подписывайтесь на «Таёжные экспедиции»