Глава 6.
Едва Бахметов успел принять душ, в дверь опять позвонили.
– Всех вам благ на новый день! – ввалился в квартиру Шкатов и, скинув у порога обувь, застыл в своей обычной жабьей улыбке. – Чаю не предложите? Мне нравится у вас, Сергей Александрович! – проскочив мимо Бахметова, прокричал он уже из кухни. – Странное обаяние ретромодерна, увы, забытого для меня. Веник с совочком аккуратно висят на двери. Петроград! И вы мне нравитесь, не вру. На отца своего не очень похожи – насупленней вы, что ли? Понятно, что при этой насупленности вам не усиделось в благословенно-тёплой пивной Баварии. Видите, кое-что я о вас знаю. Огонёк у вас в глазах какой-то поблёскивает, что в наши грешные дни страшная редкость. А я люблю смотреть на этот огонёк и даже, извините, погреть о него руки; не в меркантильном, разумеется смысле. Вам же, я вижу, фигура моя не очень приятна, а жаль – ничего дурного я пока не делал ни вам, ни вашим близким, включая и вашего отца – ту же работу, за которую он объявил меня данайцем (я не забыл!), сделал бы любой городской стряпчий. Чай, как минимум, я заслужил! – засмеялся Шкатов, принимая чашку. – На очереди – ваша откровенность. Не поверите, и я – само простодушие; но, между нами, если нашего человека к себе умело расположить – отдаст всё, и на завтра не оставит. Вот народ! Я поездил по миру, и понял, что не везде так же, как у нас – в иных континентах чем больше кто готов был бы по случаю открыть тебе душу, тем быстрее он же и замыкается в страхе оказаться беззащитным. Да и наши рефлексирующие туда же. И где тут предусмотренное Богом братство душ? У вас должны быть документы, попавшие к вам случайно, – вдруг резко перевёл Шкатов разговор. – Поскольку степень их опасности вам, наверное, неизвестна, не советовал бы ими распоряжаться так, как той бумажкой авизо. Мир усложнился, Сергей Александрович, и хотя бумажками сейчас заполнено всё пространство перед любым глазом, есть крайне опасные листочки – они, уверяю вас, способны потрясти или побудоражить если не всё человечество, то немалую его часть. Мой интерес в этом деле мизерный, а ваш, если не врёт мне моя интуиция – вообще, нулевой. Шамиль Моисеевич просил напомнить, что готов заплатить очень серьёзные деньги за все имеющиеся у вас документы. А времени на раздумья почти не остаётся, увы… Надеюсь, что с вашей стороны отказа не будет. Это кто-то из своих, то есть, конечно, ваших, – Шкатов кивнул в сторону открывающейся входной двери. – Завидую я вам, господин Бахметов – будь такая девушка у меня в сиделках, я всю жизнь провёл бы в постели! – засмеялся он, глядя на разувавшуюся в прихожей Сашеньку. – Прошу прощения за слишком плохой каламбур. Ухожу, ухожу, милая барышня, и, ради Бога, не сверкайте так укоризненно своими изумрудными глазками, а то мне кажется, что вы вслед за гётевской Маргаритой сейчас скажете: «Я вам не барышня, и вовсе не милая». Пардон, меня понесло, как в мои лучшие годы – не могу быть безучастным к такой красоте. И, не теряю надежды получить положительный ответ! – поднял он указательный палец уже от двери Бахметову и, перемещаясь какими-то полупрыжками, вышел.
– Что с ним? – брезгливо одёрнула плечики Сашенька и, мельком взглянув на Бахметова, прошла к кухонному столу. – Крутился здесь, пока вы были в горячке, вопросы какие-то странные задавал – были ли знакомы с Любой и от каких это переживаний слегли. И всё глазками поблёскивает – даже и не поймёшь, хочет ли он знать то, о чём спрашивает. Как вы себя чувствуете?
– Как потрёпанный жизнью скворец, – улыбнулся Бахметов и, неожиданно для себя, вдруг поцеловал девушку в щёку.
– Шути любя, но не люби, шутя, – засмеялась Сашенька и посмотрела в глаза Бахметову. – Эти слова написаны рукой моей прабабушки на её фотографии, которую она подарила одному своему кавалеру – она, восемнадцатилетняя, на катке Михайловского манежа в каракулевой шубке, серебрящемся манто, и очень смешно скрестила ноги в третьей позиции. Кавалер проносил карточку в кармане у сердца всю германскую, а потом вернулся и сделал прабабушке предложение, так что фотография осталась в семье. Но это – лирика, – вдруг спохватилась она. – Хоть и забавная. Мне пора бежать в театр, но дайте слово, что вот этот пирог съедите до последнего куска! – Сашенька ловко выхватила из-под пары нагретых полотенец промасленную тарелку и поставила её на стол. – К вам вчера приходил Любимчик и очень просил с ним связаться для какого-то дела, – надевая туфли, прокричала она уже из прихожей. – Трепался долго в своей манере, вставая на колено, и настойчиво приглашал меня в ресторан. Я-то, спрашиваю, вам зачем? «Для гармонизации чувственных полюсов, – говорит, – и смешивания пяти вкусов». На Любу покойную грязи полил – не может простить ей слов за столом. Что они все к вам косяком пошли? Вы сейчас популярнее… – не успела, однако, Сашенька закончить свою явно ироничную фразу, в дверь позвонили снова.
Продолжение - здесь.