О проблематичности понятия «классика», необходимости его девальвации я уже писал месяц назад в тексте «Проблемы с классикой». Есть внутренняя потребность продолжить рассуждения в этом плане далее.
«Классика» - понятие пустое, и возникшие трудности с пополнением классического пантеона говорят сами по себе. Стоит кому-нибудь отбыть в мир иной и начинаются новые попытки. Однако «местов нет», и уже авторы XX века попадают в круг классических с большим трудом, что говорить о новых... Примерят и потом втихаря свинчивают таблички: значительный, заметный, но нет, не классик, не орел.
Но если расширение извне, путем пиар-проталкивания невозможно, то нет ли какого способа сделать это изнутри?
Некоторое время назад казалось, что попадание в классическую струю можно обеспечить тематически. Ну, вы знаете, есть набор «классических» (на самом деле просто константных повторяющихся) тем: «война и мир», «отцы и дети», «преступление и наказание», «жизнь и судьба», «что делать?», «кто виноват?», «деревня», «памятник», «Россия».
Но нет, само по себе это ничего не дает. Писатели почестнее понимают, что надо уходить в частности, и в итоге получается «современное», а не «классическое». А без пыли веков, без глобального охвата, который как раз и достигается за счет того, что частности выветривает ветер истории и уже не удерживает память, какая тут может быть классика?
В качестве оправдания запускается разговор об уровне мастерства. Сними, дескать, томик с полки, посмотри – как у них и сравни со своим свеженаписанным. Но приписывать классикам занебесную технику, кажется, тоже не следует. Легко опровергается тем же открытием книги. И Тургенев не такой уж стилист, и Толстой, знаток «сучков» избыточен. О том, что с их пор человечество наработало массу технических приемов, позволяющих делать повествование более удачным и говорить нечего. Некоторые же их стилистические пируэты кажутся натужными и устаревшими. Знание человека? Так и тут мы продвинулись неслабо. И деталей с тонкостями, и общего понимания прибавилось.
Имидж тоже мало что дает. Можно строить из себя и нового Горького, и даже по фронтам ездить, воображая новую Гражданскую, но выйдет из тебя максимум, новый Фурманов. А вот «Чапаева» все равно не напишешь. То есть такой книжки, которая тебя хотя бы в историю литературы втащит, не то, что в золотую сотню. Значит и на Фурманова не потянул с Серафимовичем.
Сетуют на социальные условия. Пропала, говорят, нынче вера в авторитеты, стало всего слишком много. Вот сократи чуток это все до призовой тройки и классики косяками пойдут. В этом есть некий резон. Во времена Библии был один бестселлер и один классик-бук. Но дело не только в этом, но и в том, что времена, действительно поменялись. Но об этом несколько позднее.
Пока же можно сказать одно – потребность в этой идентификации самого себя с классикой не исчезает. В итоге распространяется современная форма решения проблемы - с переосмыслением как самого процесса вхождения в пантеон, так и идеологии размещения там. Естественный процесс хотят сделать искусственным (голосование, выбор ведущих критиков, бляха на книжке от издательства – «новая классика»), а попадание туда не по плодам, а по соображениям иного порядка.
В разговорах о современных классиках, заметно, однако не столько стремление уцепиться за уходящий вагон, сколько стремление остановить сам поезд. Классика умирает. И делает это довольно быстро. Народ уже не помнит ни имен, ни лиц. Кто солнце русской поэзии? Не то Пушкин, не то Достоевский. Да, какая, впрочем, разница.
И кажется что с уходом конкретных имен, а именно они стоят за понятием «классика», и ничего кроме, обрушится вся картина мира, наступит анархия и всяческое опасное литературное безначалие, исчезнет табель о рангах, ибо канут в небытие боги, бессмертные поэтические герои и генералы от прозаической инфантерии. Не станет достойных. Одна чернь под ногами.
Но вот вопрос? Какой текст ныне признать достойным (а стало быть достойным и его автора)? Традиционный ответ – тот, что перечитывается.
Несколько устаревшее представление в нашу эпоху - эпоху писателей, а не читателей. Классика теперь – не то, что перечитывается, а то, что переписывается. Серьезная литература становится подобна серьезной, классической, музыке. Классические произведения не пишутся, они исполняются. Нет современной классической музыки, есть современные исполнители ее. Все к тому идет и в литературе с многочисленными ремейками и старыми песнями о главном.
Можно, конечно, усмотреть в этом попытки оживить или сохранить классику, сохранить ее для народа, не знающего кто такая «Бабель» и живущего в блаженном неведении. Но если что-то надо оживлять, о чем-то надо напоминать, не свидетельство ли это того, что оно умерло или сдано на склад до востребования?
Статус «классики» сейчас имеет значение не для читателя (у которого перед глазами тексты без заочных рангов и различий), а для писателя. Через «классику», о которой помнит еще другой бумагомаратель, опознается его место в литературной иерархии (Ахматова – мать, Солженицын - отец), той, что все отрицают, но все придерживаются.
«К классике надо подходить бережно», «не всякого пустят» - слышим мы с детства, и вот по этим лыжам в пантеон ехать проще простого. Написал новую «Одиссею», «Иллиаду» и уже приобщился. Можно выхватывать отдельные сцены и мотивы. Так демонстрируешь, что ты культурный человек. Так символически поедаешь труп Софокла или Данте и становишься подобен ему. А уж в Википедиях в статье тем более пропишут, в разделе дискография, тьфу, библиография. А то и вовсе встанешь вровень, по типу Бизе-Щедрин.
Конечно, это акт у многих бессознательный. И желание перейти от своего литературного «собачьего вальса» к первому фортепьянному от любого из признанных (так думают сами авторы), по-человечески понятно. Но оно, увы, античеловечно по сути уже по одному тому, что здесь происходит отказ собственно от творчества, от тех самых константных проблем, от жизни. Начинается переход к литературщине и подражанию. Вместо конкуренции возникает поклонение. Вместо равенства иерархия.
Поэтому для меня, сам факт ремейка по-современному (не путать с обыгрыванием известного сюжета в творческом духе) свидетельство того, что соображаловка не работает, а вспорхнуть на жердочку хочется. Попался на классике. Обнаружил собственную несостоятельность. Решил схалтурить – выпустить новый рождественский диккенсовский текст и попасть в литчарты.
Особый вопрос в связи с наметившейся практикой перехода от классического творчества к исполнению классики: Будет ли пройден рубеж XIX-XX века? Будет ли ремейк более поздних текстов? Теоретически возможно все: и «Маленький принц», и «Над пропастью во ржи», и Кафка и Оруэлл и прочая поп-литература для самых умных в новом обличии.
Практически – есть сомнения. Потому что здесь, вполне вероятно, все упирается в те самые социальные условия, о которых было сказано выше. Литература XX века – массовая, демократическая, даже в высших своих проявлениях, а потому не нуждающаяся в повторном воспроизведении. Какой смысл повторять типовой текст на типовую проблематику? Проще и перспективнее написать новый.
Ремейк Гомера или Шекспира – это попытка войти в воды литературы старого сословного строя. При этом ни тот ни другой не имели понятия, что они пишут для сословий. Недемократичными авторами их сделала та самая мифология классического пантеона, которая цепляется за них изо всех сил.
Но художественная беспомощность новых интерпретаций классики показывает и то, что время элит прошло, и то, что литература особый вида искусства, где «классика» не способна жить в режиме постоянного исполнения/ воспроизведения. Кому нужен новый лад, когда старый вполне в наличии? Ремейк, чисто статусное явление – демонстрирующее отступление от чувства историзма, желание остановить вовсе не прекрасное мгновение навек, и никуда не двигаться вовсе. Не создавать лучшее, а превращать некогда лучшее в худшее, под видом посвящения, почитания и охранительства.
Сергей Морозов