Продром Бодрый 5

Перемещение комнаты в комнату. У нас теперь есть дети, и они - дети, и они выросли, и они всегда будут детьми, и они выросли в одночасье, и иногда мы признаемся себе, что хотели бы, чтобы у нас не было ни одного из них, не потому что мы их не любим но потому что мы любим их слишком сильно. Мы знаем, насколько мы некомпетентны в том, чтобы любить что-то, кроме нас самих, и любить этих детей так же сильно, как и мы, и мы совершенно уверены, что этот избыток любви разрушит их. Мы уже видим, как это происходит.

Мы должны признать, что иногда, в середине предложения, мы слышим, как мы разговариваем, и мы становимся напуганными звуком нашего собственного голоса, все еще такими странными и глупыми после всех этих лет. Иногда нам хотелось бы, чтобы у нас еще не было этих детей, и чтобы мы могли вернуться к тем дням, когда это были только мы, и все, о чем мы должны были беспокоиться, это просто не выпасть из поездки, какие закуски мы бы съели, какие сувениры мы бы купили. Мы видим себя в камере во время поездки, фотографируя нас, которые у нас будет возможность купить по цене 29,95 долларов за печать в конце поездки, когда мы выйдем. Мы видим себя перед камерой на более раннем этапе поездки: мы смотрим на нашу семью, все сидим вместе, машины рядом, теперь где они? Куда делись наши дети?

Мы отчаянно ищем нашу дочь, отчаянно ищем нашего сына, поездка подходит к концу для нас, и, поворачивая головы со стороны, наши шеи напряглись от того, что мы так долго застревали в положении пристального взгляда, мы понимаем, что мы только что сделали. Мы смотрим вперед впервые за многие годы и видим белый свет впереди снаружи, когда мы выходим из этой комнаты. Мы смотрим на камеру в дороге и видим нашего сына, и видим нашу дочь, видим их в их собственных машинах, с их собственными сыновьями и их собственными дочерьми, и мы хотим позвать их, наших детей и наших внуков, но камера - это просто изображение, и мы это понимаем, но мы все равно обращаемся к ним.

Мы пытаемся рассказать им о поездке, но видим их лица, надежду и начинаем понимать невозможность этой поездки, то, что это своего рода вечный эскалатор, физическая невозможность, которая каким-то образом существует. Мы видим, как наши дети и наши внуки думают, что они находятся на подъеме, верят в движение вперед, которое они могут чувствовать. Хотелось бы, чтобы мы снова смогли покататься таким образом. Мы видим взгляды на лицах наших внуков, за исключением того, что они не смотрят на поездку, они смотрят на лица своих родителей, точно так же, как наши дети смотрят на наши, видят, как взволнованы их родители, и волнуются от этого, и также уже зная, как дать родителям то, что им, похоже, нужно. Дети знали все время.

Наша дочь находится в другой машине, далеко, на склоне, машет нам. Наш сын со своей семьей, и дает нам грустную улыбку. Наши собственные дети, теперь уже взрослые, они уже знают, как работает поездка, но им нужно показать своих детей. Идея есть. Надежда есть. И когда мы движемся к большим выходным дверям в следующую комнату, она наполняет нас. Надежда наполняет нас.

Я ЧАС в моей смене в теплице, когда сирены начинают плакать. Колотящий ухо пронзает мирный зеленый гул гидропоники. Мои всплески адреналина. Я слышал эти сирены с самого детства, и шип до сих пор бьет меня каждый раз. Но сейчас все по-другому, потому что мне шестнадцать, и, наконец, я достаточно взрослая, чтобы защищаться.

Я срываю свои садовые перчатки и бросаюсь к шкафчику у выхода, касаюсь большим пальцем замка. Мой босс слишком стар для службы в милиции; она смотрит, как я достаю из шкафчика и достаю винтовку: «Будь осторожен, дорогой», - говорит она.

Оружие всегда заряжено, и всегда в шкафчиках, которые всегда находятся у выходов. Мы живем на свободе разума и всегда готовы отстаивать его.

«Скоро вернусь», - кричу я, мое сердце колотится от страха и волнения. Я бегу по коридору, через мост, вверх по лестнице и на ближайшую оборонительную платформу, выходящую на серое море.

Дюжина Защитников уже у стены, в прорезях есть пушки, заглядывающие в прицел. Я беру точку и нахожу свой взгляд.