Командующий этой группой захватчиков офицер закричал, успокаивая своих людей. Но несколько пуль всё же расплющилось о борта нашей «старушки». Офицер внимательно, издалека, осмотрел нас. Меня испугал его взгляд; полубезумный, фанатичный, наполненный какой-то животной яростью. Но вместе с тем холодный, понимающий. Его губы растянула усмешка. Он отдал приказ. Штурмовать. Без оружия. То ли он знал, что у нас нет оружия, то ли догадывался об этом. Он был умен. А у нас действительно не было оружия. Совсем. За ношение оружия в оккупированной зоне полагался расстрел. И поэтому у кого из нас оно было - постарался от него избавиться еще раньше, до всех этих событий. Лодки подошли скопом. Немцев было больше нас раза в два. Они сбросили свои неудобные шинели и повалили валом к нам. Вздумавших сопротивляться быстро повалили на палубу. Пэна уложили в первую очередь. Изувеченный, с разбитой головой, со связанными за спиной руками он лежал рядом со мной. Мне тоже дали здорово. Потому что я так просто не собирался сдаваться. Пару-тройку раз я очень удачно заехал одному типу. Теперь он стоял, держась за рассеченную скулу, левый глаз у него быстро затекал. Он с ненавистью смотрел на меня. Я отвернулся. Я никогда не терпел таких унижений. Из губы на деревянную палубу обильно сочилась кровь, и не было возможности её стереть, потому что руки связаны за спиной. Я попытался провести губами по воротнику своей матросской куртки, но тут же получил сильный удар по ребрам, чтобы не шевелился. Многих еще били ногами. Но мне, как самому младшему доставалось поменьше. В конце-концов нас подняли на ноги, поддерживая за плечи, чтобы мы не упали. Нас выстроили в две шеренги. Сзади подпирали немецкие матросы, деловитые и практичные. Они перевернули судно вверх дном. Но ничего, кроме груза копры и пивного солода ничего не нашли. А что они думали? Что мы помогаем русским и поставляем им снаряды? Или французам евреям помогаем организовывать нелегальную эмиграцию в Лондон? Нас подняли. Мы стояли, шатаясь от побоев. Меня-то били меньше всех. Но всё равно я ничего не видел левым глазом, а лицо превратилось в распухшую подушку. В свои двадцать лет я выглядел щуплым подростком. Из-за голода, из-за войны я не мог вырасти до нормальных габаритов. Но силы во мне было достаточно. Я ведь всё-таки переносил на себе корабельные грузы. Здоровенные ящики, мешки. Ведь такелажников и докеров в порту теперь днем с огнем не сыскать! Укладывал груз в трюме, теперь развороченном до неузнаваемости. Сил во мне сохранялось достаточно, и я продолжал внимательно смотреть уцелевшим глазом за происходящим. На палубе была слышна немецкая речь. Приказы так и сыпались. И они выполнялись неукоснительно. Корабль продолжали прочесывать. От носа до кормы выстроились ряды немецких матросов. Понемногу всё успокоилось. Выволокли капитана. Уж на что немецкий офицер был высоким, (я был ему по грудь),но перед нашим "стариком" он выглядел бледновато и мелковато. Капитан возвышался над ним на целую голову. Загорелый, крепкий и жилистый. Смотрел не заискивающе. Из под кустистых бровей фашиста изучал внимательный взгляд карих глаз. Среди нас раздались смешки. Очень смешно выглядел командир захватчиков, который смотрит на свою жертву снизу вверх. Но десантники быстро прекратили безобразие путем резких ударов по нашим головам и спинам. Немцу это явно не понравилось. И рост капитана и его вызывающий вид и настроение плененной команды. Капитан держался спокойно и предъявил документы. На владение судном, на груз, списки команды. Все было в порядке. Но офицер уже не мог отступить. Отступить- значит оправдаться. А он не любил оправдываться. Это было видно по его глазам. Он отдал приказ и нашего капитана увели в его каюту. Так же увели боцмана и лоцмана. На палубе остались только мы, простые матросы. И куча немецких штурмовиков. Офицер повернулся к нам на своих начищенных до блеска ботинках и произнес небольшую речь. Ее перевел лощеный, такой же импозантный молодой офицер, только рангом пониже. Он был чуть старше меня. Стоя по левое плечо от командира и предано глядя на него, он внимательно выслушал своего кумира и на чистом французском сообщил, что нам предлагается добровольно, на полном серьезе, отправиться на нашей посудине в Бремен. Работать на верфи, чинить немецкие корабли, работать в доках и так далее. Этот приказ вызвал в нас недоумение. Неужели у них не хватает своих рабочих? Оказалось, что хватает. Но их большая часть отправилась на фронт. Специалистов не хватает. В доках пустовато. Гражданские суда чинить некому. Некоторые мысленно согласились. Это всё же лучше, чем смерть. Возможно, что даже будут платить! И жизнь грязная изменится! Лица посветлели. Но рано радовались. Оказалось, что если не будет согласен наш капитан - мы все отправимся кормить рыбок. Теперь всё зависело от согласия нашего капитана. Проходя мимо, офицер облил меня странным взглядом своих бледно-серых глаз. Посмотрел глаза в глаза. Я поддался безотчетному страху. Нет, в его глазах не было ненависти. Просто холодное, ледяное презрение. Как будто на меня взглянул айсберг. Нерастапливаемая, жестокая глыба. Я не выдержал и стал смотреть в палубу. Он рассмеялся и что-то сказал назад, через плечо. Младший офицер перевел.
-Он желает взглянуть на тебя, когда твой глаз залечится. Слишком гордый у тебя вид. Желает посмотреть на тебя, когда ты будешь здоровый!
И добавил
-Это Фриц Гайсештаузе. Офицер Кригсмарине. Уважай его! И прошел за своим командиром в капитанскую каюту. Мы простояли целый час прежде чем нам разрешили сесть на палубу, что было очень кстати. Солнце взошло, наступил день и оно стало неприятно припекать незажившие раны. Нас тщательно обыскали. Отобрали даже обручальные кольца у женатых моряков. У меня брать было нечего. Мы по одному спустились в кубрик. Там мы смогли хоть немного привести себя в порядок. Расселись по койкам и принялись рассуждать. Но эти разговорчики быстро пришлось прекратить. По приказу высшего начальства, коим сейчас являлся Кригсмарине. Изредка вполшепота переругивались. Пятеро особенно битых матросов лежали не шевелясь. Солнечные лучи проходили сквозь круглые иллюминаторы. Но они не радовали нас. На дверях стояли трое вооруженных фашистов. Хотя они и не понимали нашей речи, все равно приказывали нам заткнуться пока не поздно. Потом к ним добавилось еще пятеро. Засуетились чего-то! Выяснилось, что капитан отказался идти в Бремен. По личным мотивам или нет, но это повлияло на нас всех.
-Я согласен идти в Бремен!
Сказал Жан-Клод Некоторые посоветовали ему заткнуться. В том числе и я. Но к нему присоединилось еще несколько человек. Они буйно обсуждали это событие. Я подумал, а не согласиться ли? Но что я выиграю? В доках Бремена меня быстро выжмут, как тряпку, а потом выкинут вон. Скорее нет, не выкинут, расстреляют. Кому нужен безработный француз в Германии? Убьют! Точно убьют! Я решил присоединиться к большинству. О чем и сообщил вслух.
-Мы-то в тебе никогда не сомневались! Ты уж меня извини за прошлое! Сказал мне старый Пьер Бишар, за спиной которого остались тысячи морских миль холодных и тропических океанов.
В общем, выделилось восемь несогласных с остальными. Восемь согласных идти в Бремен.
-А если капитан несогласен, то его расстреляют. Тогда кто же поведет "Санта-Марию Терезу" ? Возразил молодой, малознакомый мне моряк. Жан, так его звали, кажется... Все призадумались. В Ла-Манше мы все худо-бедно знали навигацию. Но вот в Бремен идти... Тут мозгов хватит только у капитана! Но если его расстреляют? То что? Как быть дальше? Не проще уж немцам вообще избавиться от ненужной тогда команды? Есть еще боцман, но его тоже допрашивают. А так как он близкий друг капитана, то его, вероятно, тоже расстреляют. Лоцман? Вряд ли! Он знает только французский берег. От простых матросов толку нет. Все зависит, точнее, зависело, от капитана. Он отказался. Теперь - тупик.