Второе полугодие началось для Василия с неприятного разговора с Канжаевым, учителем ОБЖ. Уже в самый первый день занятий, когда они случайно встретились на перемене, тот отвел его в сторонку и, глядя в глаза Василию холодными неподвижными зрачками, стал предъявлять претензии:
- Василий Иванович, я не желаю быть объектов ваших издевательств и насмешек. Кто вам давал право записывать меня в персонажи ваших издевательских и непристойных поэм?..
Голос его звучал сухо и с той металлической «холодностью», которой часто отдает русская речь в устах кавказца. Василий молчал, покусывая губы. Ему нечего было ответить.
Когда года три назад Канжаев впервые пришел в Двадцатую школу, Василий попытался, было, привлечь его к массовке. Василий даже вспомнил, как намеренно сокращая дистанцию, первое время называл его по имени – Руслан. И тот поначалу откликался, стали складываться отношения, если не дружеские, то почти приятельские. Канжаев даже иногда заходил в массовку – тогда она располагалась еще по соседству с его кабинетом, на первом этаже школы…
Но постепенно Василия стало напрягать это, как он назвал для себя, «напыщенное мужское достоинство», которому нужно было постоянно оказывать «знаки внимания». Канжаеву, видимо, льстило внимание молодежи, но самому «вливаться» в коллектив, или хотя бы что-то делать для того, чтобы стать «своим», он не собирался. Так постепенно и все стало на круги своя. Василий перестал его зазывать в массовку, а тот, по-прежнему оставаясь «одиночкой», как-то странно сблизился с Сириной.
Впрочем, он никогда не входил в «бомонд», сложившийся вокруг нее. Просто при всяком удобном случае он именно ей оказывал «знаки внимания», - на всех совещаниях, педсоветах и просто в неформальных беседах демонстрируя полную лояльность и поддержку. Когда та выступала с очередным «разгромом» на совещании, он сидел с подчеркнуто строгим видом, как бы давая понять, что так и должно быть, что по-другому и представить себе невозможно. В свою очередь Глобина также демонстрировала лояльность по отношению к нему – за все годы она ни разу не упомянула его в отрицательную сторону. А однажды, когда Василий случайно забежал к Канжаеву за какой-то надобностью, он увидел его, обложенного журналами, старательно вписывающим в них темы уроков и «недостающие» оценки…
- Ну, так я повторяю – я жду объяснений….
Василий поморщился:
- Каких объяснений вы ждете от меня, Руслан Миронович?..
- Объяснений по поводу ваших непристойных описаний, связанных со мной и другими…
- А если не секрет, откуда вы знаете об этих описаниях?
- Это как раз не имеет значения!.. Или вы думаете, что в коллективе все происходит только по вашей воле, и никто не имеет в нем право вести не так, как вас устраивает?..
Василий опять поморщился:
- Нет, я как раз за полную свободу в коллективе, за то, чтобы каждый имел право своего голоса и право вести себя так, как посчитает нужным…
- Тогда по какому праву вы безо всякого разрешения используете мое имя и имена других коллег, да еще и пачкаете их своими грязными сравнениями и намеками?..
- Кроме вас никто мне в этом претензий не предъявлял…
- А я предъявляю…
Возникла неприятная для обоих пауза. Они стояли в проходе в начальную школу, и мимо них то и дело проносились стайки детей, как поток воды огибающие неожиданное препятствие – пару замерших друг подле друга учителей.
- Что вы хотите, Руслан Миронович? – Василий с устало-досадливым видом вновь вернул глаза на лицо Канжаева. «Вот пристал…. И ведь не отвяжется. Как, в самом деле, объяснить человеку без чувства юмора о том, что это такое?.. Как глухому о музыке… Задача неразрешимая…»
- Может, вы хотите, чтобы я перед вами извинился?.. Хорошо, я прошу прощения у вас…
- Нет, не только у меня!.. Вы оскорбили не только меня, но и многих других, в том числе женщин. Вы оскорбили Сирину Борисовну, сделав ее главным объектом ваших насмешек и вылитой грязи…
- Вы сейчас ее хотите защитить?
- Да, и не только…
- Скажите, Руслан Миронович, а она сама вас просила об этом или это ваша личная инициатива?..
- Это не имеет значения…
- Нет, это имеет значение. И в данном случае – решающее…. – Василий боролся и все-таки не мог победить нарастающую в груди волну раздражения. - Я перед вами извинился…. А что касается моих отношений с Сириной Борисовной – как я ее представляю, в каком виде – это касается только ее…. И думаю, она сможет, если ей так уж будет необходимо, обойтись без непрошенных защитников!..
Василий резко развернулся и пошел прочь от Канжаева. Но в душе ему, несмотря на «эффектный» уход, было горько. «Не по-христиански все равно это…. – горестно подумал он. - А что нужно было делать?.. И ведь он же где-то по-своему прав…»
Последнее обстоятельство особенно угнетало его. Фактически все происходило как бы в зеркальном отражении. Он защищал коллектив от Сирины, Канжаев защищал Сирину от него…. И не только Сирину Борисовну, но и весь коллектив – от той «грязи», которую он, Василий, руководясь якобы благими намерениями, вылил на этот самый коллектив…. «Разве виноват Канжаев, что он воспринял все происшедшее без, кажется, напрочь отсутствующего у него, чувства юмора?.. А если бы он был там?.. - Василий поежился плечами… - Пожалуй, он прямо там дал бы мне в морду…. И был бы прав…. В самом деле – был бы прав?..»
Двусмысленность его положения и сомнительная нравственная основа его позиции – больше всего «добивали» Василия, лишая его душевного спокойствия. Но это был не единственный источник напряжения с самого начала года.
(продолжение следует... здесь)
на начало романа - здесь