Статья короткая, а предисловия два. Первое, - концептуальное. На семинарах, практикумах по сторителлингу, в обычных моих выступлениях я сталкиваюсь с тем, что люди очень по-своему воспринимают термин «истории преодоления». Для них обычно, это какие-то баррикады и закрытые собой доты. Нечто сверх героическое. Или сверх страдательное. Руку оторвало. В таких категориях люди не только не думают, но и стараются увести свою психику от них. А стало быть, и сам термин «истории преодоления» для них получает некоторую негативную коннотацию.
Второе предисловие частное. Дошел, наконец, до прочтения «Тихого Дона». Через пересматривание сериала, через какие-то передачи, в конце концов, через размышления по этому поводу. Дозрел. История могучая. Она затягивает и заставляет не ограничиваться самой собой. Начинаешь что-то дополнительно читать, смотреть слушать. Не обходиться и без прослушивания казачьих песен.
На этом с предисловиями все…
Так вот… Песня «Черный ворон, друг ты мой залетный». Я как-то наткнулся на нее, послушал раз, другой. И все она ко мне возвращается. Причем (у меня такое бывает) когда первые разы слушаешь, потом и сказать не можешь, чего в той песне происходит. Только какие-то куски у тебя всплывают на мотив. И вот с этой песней… Но могучая история не дает оставить незавершенность, особенно с песней. Стал ее внимательно переслушивать. Там вроде все как обычно у казаков:
«Чёрный ворон, друг ты мой залётный
Ой где ж летал так далеко…»
Правда, продолжение уж больно конкретное:
«…Ты принес мне, а ты, черный ворон,
Руку белую с кольцом…»
Какая-то непривычная анатомия. Но, непривычная нам. Почитать «Тихий Дон», так там такой анатомии… по всей книге… А история, меж тем продолжается. Опять вполне привычно, по-казачьи:
«…Вышла, вышла Марья на крылечко
Пошатнулася слегка.
По колечку друга я узнала
Чья у ворона рука.
А это рука, рука маво да милова
Знать убит он на войне…»
Такое (в разных интерпретациях) от казаков я часто слышал. И тут, как бы невзначай...
«…Он убитый, лежит не зарытый
В чужедальней стороне…»
И тут же усиление темы:
«…Вот пришёл, пришёл туда с лопатой
Милостливый человек…»
А новое «крещендо»:
«…Он зарыл, зарыл в одну могилу
Двести сорок человек…»
В сторителлинге это «вписывание личных историй в глобальные контексты». Уже на этом «форте» идет:
«…Он поставил крест, да крест дубовый
И на нем он написал.
Здесь лежат, лежат с Дону то герои
Слава донским казакам…»
А вот и возвращение к началу:
«…Теперь зверь, зверь то вас да не тронет
Чёрный ворон не склюёт…»
И как через любую «историю преодоления» мы узнаем, что для автора действительно ценно. Получив кусок тела, вдова волнуется не только за то, что милый погиб на войне, но и что тело его не предано земле, отчего птицы растаскивают его себе на пищу. Придать тело земле, как душу мертвого отпеть у христиан. Почему, человек с лопатой – «милостливый». Он помог «преодолеть» свою боль, неразрешимую проблему. «Свою» в равной степени и «общую». Поэтому в конце:
«…Спите, спите славныё герои
Над могилой тишина».
Все. Говорить больше нечего. Sapienti sat…
