Писать вскоре после сеанса онанизма бесполезное и неблагодарное занятие. Все дерьмо, что, стройным потоком букв, следовало бы выложить на внимание жадному до страданий читателю, вытекает прямо на салфетку и отправляется в мусорную коробку. Как бы сильно физиологи, психологи и прочие -ологи не пытались убедить вас в обратном, есть в этом процессе нечто удивительно унизительное. Смотришь ты, как тухлая бабёнка с обвисшими грудями, – пресытившись всевозможными формами и обликами девиц без одежды, тебя начинает возбуждать даже это, – скачет на внушительных размеров члене, стонет и натужно кривляется, вакуум в голове заполняет похоть и ты чуть ли не забываешь обо всём на свете. Не остается места для Бога, матери, чести, достоинства, мыслях о том, как я хочу встретить свою смерть, нет – только трясущаяся из стороны в сторону пиздёнка и твой прикованный к этому действу взгляд. Тебе плевать, можешь даже палец себе в жопу засунуть, хуле, прикольно же. Секунда. Долгожданное удовольствие. Проходит пять минут, возвращается невроз, истошно топчешься на месте, стены сдавливают всё вокруг и как удавка обхватывают содержимое черепушки, несколько мгновений назад казавшееся пустым. Возникает знакомая боль в позвоночнике. И как будто из засоренного, трухлявого и знойного чердака начинают опять вылезать они: и долг, и честь, и прочая бурда. Но, вдруг, ты стоишь перед ними и чувствуешь, что ты уже не такой внушительный, а наоборот, мелкая блоха, застрявшая у них под ногтями. И это особенно забавно вскоре после того, как сознаешь, что все эти образы ты сам и создал и для них же теперь стал ничтожеством. А ведь не об этом ты мечтал. Ты мечтал о силе, о том, как сразиться с самой природой. Ты представлял себя простирающим руки прямо к цунами, торнадо, извержением вулкана, а в глазах у тебя ничего кроме пыла и вызова. Но ты выбрал хлипенькие изверженьица на каждый конец дня, дабы на секунду притупить панику и раздирающий тело и душу страх, оставляя за место него какое-то гнусавое мерзкое ничтожное ощущеньице.