Каролина Павлова прожила долгую жизнь – почти весь XIX век. Последние три десятилетия она провела на чужбине, по-русски не писала, и на родине ее забыли, пока ее имя и стихи не воскресил Серебряный век. Но и сейчас она известна в основном или литературоведам, или феминисткам.
Текст: Ирина Лукьянова, фото предоставлено М. Золотаревым
Павлова, рожденная в 1807 году, дожила до 1893 года, а вся ее поэтическая слава осталась в 40-х годах. Она еще при жизни оказалась анахронизмом, обломком ушедшего золотого века русской литературы. И вспомнили ее только тогда, когда поэзия стала освобождаться от всеподавляющей идеи об общественном служении как ее главном предназначении.
УСОВЕСТИТЬ НАПОЛЕОНА
Каролина Павлова была дочерью обрусевшего немца Карла Яниша. «Отец мой в молодости был студентом медицинского факультета в Лейпцигском университете, – вспоминала она, – где получил, окончив курс, докторский диплом с правом врачевать своих ближних, но никогда этого не делал, не желая, как он говорил, быть виновен в смерти человека». Вместо медицины доктор Яниш занялся преподаванием – сначала в Московском университете, затем в ярославском Демидовском лицее, где стал проректором. В Ярославле появилась на свет маленькая Каролина. Когда девочке исполнился год, семья переехала в Москву: отец стал преподавать физику и химию в Медико-хирургической академии. Мама ее, Елизавета Мартин, была дочерью негоцианта Карла Мартина и Марии Мелье де Прокур; по этой линии в роду Каролины Яниш были французы и англичане.
Первые воспоминания девочки были связаны с отъездом из Москвы при приближении наполеоновских войск. Мемуары Павловой так и начинаются – с войны, тревоги, сборов: семья с пятилетней Каролиной и ее трехлетней сестрой в конце лета 1812 года уезжает из Москвы в Ярославль, и мама не разрешает ей болтать по-французски, потому что это «опасно в присутствии простого народа». Каролина запомнила разговоры взрослых о Наполеоне – она просила взрослых пустить ее к нему, чтобы «усовестить его и уговорить отправляться назад, восвояси»; о московском пожаре, в котором сгорел принадлежавший семье дом; о разорении смоленского имения. Она видела пленных французов, жалких и ободранных, и сгоревшую Москву, куда вернулась семья. В первое время Яниши жили в Москве у графини Строгановой, с которой соседствовали в Ярославле во время войны. Летом выезжали на отдых в ее имение Братцево под Москвой. С Братцевом, затем с Петровским-Разумовским связаны лучшие детские воспоминания Каролины Павловой: чудесный сад, приволье, радость.
Когда девочке было 9 лет, умерла ее младшая сестра. Каролина осталась единственным ребенком – отсюда, может быть, ее привычка к уединенным размышлениям и вечная печаль. Отец просил ее помогать ему во время его астрономических наблюдений, и она помогала. Она охотно учила языки, владела русским, немецким и французским, писала на них стихи. Знала латынь и греческий, читала на английском, испанском и итальянском. Ей было всего 20 лет, когда «Московские ведомости» опубликовали три ее перевода Пушкина на немецкий.
Уже в юности Каролина Яниш стала вхожа в высший свет. Произошло это отчасти благодаря приглашению отцовского знакомца, князя Одоевского, пожить у него во флигеле возле Пресненских прудов. У Одоевского всегда было несколько девушек-сирот на воспитании; он давал им приданое и устраивал их судьбу – так Каролина нашла себе подруг-ровесниц.
НА КРЫЛЬЯХ РАДОСТИ
В 1825 году Каролина читала стихи на немецком в знаменитом салоне Елагиных; через Елагиных познакомилась с Зинаидой Волконской. В салоне у Волконской 19-летняя Каролина встретила 28-летнего Адама Мицкевича. Он давал уроки польского языка, она упросила родителей взять его к ней учителем. 10 ноября 1827 года на балу он сделал ей предложение, и она готова была согласиться. Однако так и не оправившаяся от разорения в войну семья, по сути, жила на деньги дяди Каролины с материнской стороны. Девушка должна была стать его наследницей. Дядя пригрозил, что в случае брака с нищим и опальным поляком прекратит финансовую помощь ее родителям. Отец готов был на это пойти ради любимой дочери, но Каролина отказалась принять его жертву.
Мицкевич уехал из Москвы. Она взялась переводить на немецкий его «Конрада Валленрода». Через десять месяцев написала ему, что не может жить, не думая о нем: «Что бы ни случилось, душа моя принадлежит тебе одному. Если же мне суждено жить не для тебя, то жизнь моя похоронена, но и это я приму безропотно». Он же, по-видимому, был совсем не так увлечен ею и писал своему другу Киприану Дашкевичу: «Нет сомнения, что Художница мне нравилась, но я не был настолько влюблен, чтобы ревновать или не представлять себе жизни без нее». В некоторых письмах он пишет, что и предложения ей никогда не делал. «Художницей» он ее зовет потому, что она прекрасно рисовала. С Дашкевичем он советовался, как быть дальше, достаточно ли она богата, чтобы на ней жениться: сам нищий Мицкевич не мог прокормить двоих.
В 1829 году Мицкевич вновь в Москве; они встретились, и она попросила его, чтобы он решил ее судьбу. Но он только предложил ей дружбу – и уехал на юг, в Италию. Она не стала устраивать никаких сцен, чего он опасался, а вдогонку послала письмо: «Прощай, мой друг. Еще раз благодарю тебя за все – за твою дружбу, за твою любовь. Я поклялась тебе быть достойной этой любви, быть такой, какой ты этого желаешь».
Дашкевич, давно влюбленный в Каролину, предложил ей руку и сердце. Она отказала. Дашкевич вскоре покончил с собой.
Она не перестала любить Мицкевича. 10 ноября был для нее всю жизнь святым днем, и несколько ее стихотворений посвящены этой, лучшей в ее жизни минуте…
Александр Гумбольдт, немецкий ученый, приехал в Москву в 1829 году и был совершенно очарован дарованиями девицы Яниш. Уезжая в Германию, он взял с собой тетрадь ее переводов и передал Гёте. Тот прислал Каролине теплое письмо, которое она потом охотно показывала своим гостям. Тетрадь с ее переводами постоянно лежала у него на столе.
В 1833 году умер дядя, который не дал Каролине выйти замуж за Мицкевича, и она получила большое наследство. Ей было 26 лет. Она в одночасье стала богатой невестой: ей досталась почти тысяча душ. Однако замуж она решила выйти только после того, как получила известие о женитьбе Мицкевича.
НЕ ИЗ ДЕНЕГ, НО И НЕ БЕЗ ДЕНЕГ
В 1836 году к Каролине посватался подающий надежды литератор Николай Филиппович Павлов. Брак этот был выгоден обоим. Каролина избавлялась от клейма старой девы, Павлов получал деньги. Друзьям своим говорил, что женится «не из денег, но и не без денег». А потом одному своему другу признался: «одну я в жизни сделал гадость: женился на деньгах».
Жизнь Павлова не назовешь обычной. Его мать, грузинку, граф Валериан Зубов вывез с Кавказа в конце XVIII века и подарил своему другу, генерал-аншефу Владимиру Грушецкому. Тот сделал ее своей наложницей; ребенка, рожденного у нее, записали сыном дворового мужика Филиппа Павлова. Был ли Николай Павлов на самом деле сыном Филиппа Павлова, Грушецкого или Зубова – источники расходятся в сведениях. Мальчика растили как дворянского сына. Когда Грушецкий умер, Коле Павлову было 8 лет. Старший, законный сын и наследник помещика дал мальчику вольную и отдал в Театральное училище в Москве. Николай Павлов играл в театре и переводил с французского пьесы. Однако он хотел учиться и стал слушать лекции в Московском университете. Окончил его кандидатом права, стал работать в суде, но литературу не оставил. Павлов был одним из первых русских переводчиков Бальзака, переводил Шиллера и Шекспира, а ко времени женитьбы на Каролине Яниш издал книгу прозы «Три повести», которая понравилась не только читающей публике, но даже Пушкину и Белинскому. Книга отличалась антикрепостнической направленностью, и рассказывали, будто царь заметил, что Павлову лучше бы употребить свой талант на описание красот Кавказа. Впрочем, никаких репрессий не последовало.
Павловы поселились в своем доме на Рождественском бульваре, где по четвергам собирали весь цвет русской литературы; дом уцелел до наших дней и считается памятником архитектуры. В салоне Павловых бывали Гоголь и Боратынский (его Павлова считала своим литературным учителем), Герцен и Огарев, Фет, Полонский, братья Аксаковы. Именно у Павловых прощался с московскими литераторами Лермонтов перед отъездом на Кавказ в 1840 году.
В 1839 году у супругов Павловых родился сын Ипполит, который впоследствии стал преподавателем словесности, критиком и публицистом.
К 40-м годам Каролина Павлова уже была известным литератором. В 1839 году в Париже вышел сборник ее французских переводов Les preludes, куда вошли переводы не только с русского, но и с английского, польского, итальянского. Белинский похвалил ее «удивительный талант <…> переводить стихотворения со всех известных ей языков и на все известные ей языки».
Литературный салон Павловых был всеми любим. Историк и философ Борис Чичерин вспоминал: «Это было самое блестящее литературное время Москвы. Все вопросы, и философские, и исторические, и политические, все, что занимало высшие современные умы, обсуждалось на этих собраниях, где соперники являлись во всеоружии, с противоположными взглядами, но с запасом знаний и обаянием красноречия. <...> Хозяева, муж и жена, с своей стороны были вполне способны поддержать умный и живой разговор».
Однако к самой хозяйке гости относились с некоторой иронией, находя, что она чопорна и слишком увлечена собой и своей литературной славой. Цензор Никитенко находил, что она «страшно всем надоедает своей болтовней и навязчивостью», а говорить способна только о себе. Иван Панаев описал ее величественной строгой дамой, склонной к театральности: «Она остановилась между двумя мраморными колоннами, с чувством достоинства слегка наклонила голову на мой поклон и потом протянула мне свою руку с величием театральной царицы», а затем рассказала, что ею восхищался Гумбольдт, принесла прочитать, что написал ей Гёте, прочитала несколько своих переводов…
Искренних друзей Каролина Павлова нашла в лице московских славянофилов – братьев Аксаковых и Хомякова; дружила с Николаем Языковым и обменивалась с ним посланиями. Удивительно, что ксенофоб Языков причислял немку Павлову к единомышленникам-славянам. При этом именно языковская ксенофобия в конце концов послужила причиной их разрыва: после того как Языков написал в 1844 году послание «К ненашим», обращенное к тем, кто хочет «преобразить, испортить нас и онемечить Русь», Павлова ответила ему гневным посланием:
Нет! не могла я дать ответа
На вызов лирный, как всегда;
Мне стала ныне лира эта
И непонятна, и чужда.
Не признаю ее напева,
Не он в те дни пленял мой слух;
В ней крик языческого гнева,
В ней злобный пробудился дух.
Не нахожу в душе я дани
Для дел гордыни и греха,
Нет на проклятия и брани
Во мне отзывного стиха.
В переломном для русской истории и литературы 1848 году Павлова написала два важных произведения – поэму «Разговор в Трианоне» и лирическую повесть «Двойная жизнь». «Разговор в Трианоне» – воображаемый диалог между графом Калиостро и деятелем Великой французской революции Мирабо; Калиостро предупреждает Мирабо, что, хотя революция оправданна и неизбежна, великие преобразования приводят к взрыву темных страстей толпы и кровопролитию. Цензура не допустила этот текст к печати, невзирая на его консервативную в целом направленность и пронизывающий его историософский скепсис – по тем временам возмутительный для прогрессивной общественности.
«Двойная жизнь» – повесть, необычная по форме: она сочетает прозу со стихами. Речь в ней идет о юной благовоспитанной девушке Цецилии и ее подруге Ольге. На Цецилию заглядываются двое – богатый князь Виктор и Дмитрий Ивачинский, искатель богатых невест. Мать Ольги мечтает о том, чтобы князь женился на ее дочери, а не на Цецилии, и ради этого затевает интригу, подстраивая свадьбу Дмитрия и Цецилии. Цецилия днем принимает ухаживания, готовится к свадьбе, соблюдает внушенные маменькой приличия. Но вечером и ночью в ней просыпаются стихи – некая лирическая сила, заставляющая складывать слова в строки и томиться неясной тоской. И в ночь перед свадьбой эта девушка пишет:
Так иди ж по приговору,
Только верою сильна,
Не надеясь на опору,
Беззащитна и одна.
Не тревожь преступно неба,
Заглуши свои мечты
И насущного лишь хлеба
Смей просить у Бога ты.
Это сочетание прозы и стихов, противопоставление внешней жизни героя и внутренней, сокровенной, творческой потом будет с блеском реализовано Пастернаком в «Докторе Живаго».
Конечно, у Каролины Павловой эта двойственность восходит к двойственности романтической – к тому, что литературоведы именуют «романтическим двоемирием». В ее лирике, как в пушкинской и лермонтовской, чрезвычайно важна фигура поэта, ощущение его избранности, представление о святости творчества. Отсюда и ее знаменитые афористические строчки: «Моя напасть! мое богатство! // Мое святое ремесло!» Отсюда та чопорная важность, с которой она относилась к себе, глубоко уважая в себе поэта – что современники относили на счет ее самомнения.
ХОЛОДНЫЙ СТИХ
Она печаталась в «Отечественных записках», «Москвитянине», «Современнике», «Русском вестнике», очень много работала – и даже это вызывало недовольство ее знакомых. Так, князь Черкасский заметил: «Мне противны женщины, которые из ума своего делают что-то вроде ремесла, как К. Павлова и гр. Ростопчина». Стремление Павловой зарабатывать собственным трудом раздражало окружающих, как вообще раздражали женщины-эмансипе.
Версификаторское мастерство Павловой было общепризнанным; ей прекрасно удавались буриме, сложные рифмы, непростые ритмические ходы. Она мастер афоризма и ударных концовок. Но иным современникам даже ее мастерство казалось пустыми фокусами, прикрывающими отсутствие души. В холодности и бездушии ее позднее упрекали и Садовской, и Ходасевич – сам, к слову сказать, не особенно теплый поэт. Но если вчитаться в стихи Павловой, можно убедиться: ее лирическая героиня отнюдь не бездушна и не бесчувственна, но она выучилась «властвовать собою». Таковы, кстати, и четыре героини ее поэмы «Кадриль»: одна за другой они рассказывают свои истории болезненно пережитого в юности разочарования, крушения надежд, столкновения с человеческой низостью. Истории рассказаны без комментариев, без морали – просто четыре женских монолога, а ты, читатель, понимай как хочешь, зачем их тебе рассказали.
Любимое название для стихотворения у Каролины Павловой, даже особый павловский жанр – «дума», что-то вроде дневниковых записей о смысле жизни, о сути творчества, о жизни души. Павловские «думы» можно было бы назвать плодом ума холодных размышлений и сердца горестных замет, если бы голос ума не перевесил здесь голоса сердца. Конечно, творчество Павловой вписывается в традицию философской лирики, хотя масштаб ее дарования скромнее, чем у Тютчева или Боратынского. Очень точно сказал о ее стихах Борис Бухштаб: «Чувство как бы замуровано в холодном стихе: мы слышим голос женщины, говорящей о пережитых страданиях спокойно, с мужественным достоинством». Поэтическая заповедь Павловой – требование стоицизма, и в этом она тоже близка Тютчеву.
На 40-е годы пришелся расцвет ее поэтического таланта – и в этом, вероятно, ее несчастье: времена настали совсем не поэтические. Она сама это чувствовала и констатировала в одной из своих «дум», что чувствует, что «много дум и вдохновений, и много песен впереди» – но «Свершу ли их? Пойду ли смело, // Куда мне Бог судил идти? // Увы! окрестность опустела, // Отзывы смолкли на пути. // Не вовремя стихов причуда, // Исчез поэтов хоровод, // И ветер русский ниоткуда // Волшебных звуков не несет».
1848 год – год французской революции – принес новые литературные реалии. Обострение социальных коллизий не могло не отразиться на литературе; самоуглубленная, сосредоточенная на внутренних переживаниях, религиозном принятии горького земного жребия поэзия Павловой начинала казаться публике если не анахронизмом, то чем-то отживающим свое время, да и сама она ощущала некоторый тупик. Ее консервативная позиция и близость к славянофилам не добавляли ей симпатий демократической критики. Наконец, громкий семейный скандал в 1852 году восстановил против Павловой весь литературный мир и все светское общество.
НРАВСТВЕННОЕ ЧУДОВИЩЕ
В 1851 году она создала саркастический стихотворный портрет мужа:
Сперва он думал, что и он поэт,
И драму написал «Марина Мнишек»,
И повести; но скоро понял свет
И бросил чувств и дум пустых излишек.
Был юноша он самых зрелых лет,
И, признавая власть своих страстишек,
Им уступал, хоть чувствовал всегда
Боль головы потом или желудка;
Но, человек исполненный рассудка,
Был, впрочем, он сын века хоть куда…
Штрихи к портрету – самые неприятные: «С премудростью он излагал жене // Значение семейного начала, // Весь долг ее он сознавал вполне, // Но сам меж тем стеснялся браком мало»…
Семейная жизнь совершенно разладилась. Во-первых, Павлов был отчаянным картежником. Состояние жены постепенно стало уплывать к его кредиторам. Он приносил ей на подпись какие-то документы, она доверчиво подписывала, не особенно разбираясь в финансовых делах – и в конце концов оказалась разорена. А во-вторых, оказалось, что он и впрямь «стеснялся браком мало»: Павлова и племянницу Каролины Евгению Танненберг, жившую в доме на правах бедной родственницы, связывали отнюдь не родственные отношения. Когда она поняла, что без денег осталась не только она, но и подрастающий сын, Павлова пожаловалась отцу. Тот не нашел ничего лучше, как пожаловаться московскому генерал-губернатору Арсению Закревскому, который давно был зол на Павлова, автора ехидной эпиграммы на него. У Павлова произвели обыск – якобы в поисках крапленых карт; карт не нашлось, зато нашлась запрещенная литература и компромат на знакомых. У всех на памяти еще были аресты по делу петрашевцев – и общество обратило свой ужас и негодование на обобранную Павлову, которая взялась разрешать семейные распри с полицией и превратила конфликт с мужем в политическое дело.
В 1853 году Павлова арестовали и посадили в долговую яму. Затем его сослали в Пермь. А с ней перестали общаться даже вчерашние завсегдатаи ее салона: критик Шевырев назвал ее «нравственным чудовищем», историк Грановский написал: «что за сокровище эта дама, эта женщина без сердца, без чести, без стыда».
Имущество должника было описано. Павлова тщетно пыталась утаить от кредиторов хотя бы часть денег – это стало предметом еще большего презрения общественности. Оставаться в Москве было невозможно. Она уехала в Петербург; там в 1854 году умер от холеры ее отец. Она впала в панику, боясь заразы, и накануне похорон отца уехала с матерью и сыном в Дерпт. Муж ее из Перми писал Шевыреву: «Накануне похорон теща моя, которая так любила мужа, и дочь его, испуганные, уехали в Дерпт, а прах его отдан был на произвол трактирного слуги, который заехал с ним не в ту церковь, и только в 12 часов ночи, через генерала Рорберга, родственника моей жены, поместили его в церковь; на другой день явились туда родные, ждали вдовы и дочери, но не дождались». Сама Павлова объясняла, что жить в Дерпте дешевле, а сына-подростка надо учить. Но ее погибшую репутацию было уже не вернуть.
МЫ СТРАННО СОШЛИСЬ…
В Дерпте она встретила студента Бориса Утина. Невзирая на 25-летнюю разницу в возрасте, они полюбили друг друга. «Утинский цикл» Павловой исследователи ставят в один ряд с такими циклами, посвященными поздней любви, как «денисьевский цикл» Тютчева, цикл «Борьба» Аполлона Григорьева, стихи Алексея Толстого.
«Утинский цикл» описывает любовь – словесную дуэль, столкновение непримиримых начал, любовь, где две противоположности тянутся друг к другу, но изначально обречены. Взгляды Утина, молодого петрашевца и западника, были противоположны консервативным воззрениям Павловой. Весьма вероятно, что из их полемики выросло историософское стихотворение «Разговор в Кремле» – об особом пути России.
Утин вскоре уехал в Петербург; впоследствии стал известным юристом и профессором. Умер сорокалетним.
Павлова осталась одна. Мать умерла, сын остался в России, учился в Московском университете, потом продолжал отцовское дело – издание газеты.
С 1856 года она много путешествовала, и цикл «Фантасмагории», написанный в путешествиях, пронизан печалью и тоской о прошлом. Наконец она осела в Германии. Решила зарабатывать своим трудом, писать по-немецки, переводить. Поселилась в Дрездене.
Она трудилась до конца своих дней. В первые годы очень нуждалась. В одном письме написала: «Спасения нет, и надежда была бы безумие; я себе ее и не позволяю... хочу посмотреть, пересилит ли меня все, что на меня нападает; устою ли я, или нет? Покуда еще стою». Иван Аксаков, который виделся с ней в Германии в 1860 году, писал, видя, как она живет и сколько зарабатывает: «Только в Дрездене можно существовать порядочной женщине на 1000 талеров, т.е. хорошо одеваться, доставлять себе удовольствие театра, концертов, лекций, но не иметь ни шубы, ни экипажа, а бегать пешком, как здесь все делают».
Большой радостью для нее стало знакомство с художником Александром Ивановым, а потом с поэтом Алексеем Толстым; его пьесы она переводила на немецкий. Мало кто еще относился к ней с такой доброжелательностью: вернувшись в Россию, Толстой выхлопотал ей при дворе пенсию. Она еще пыталась печататься в российской периодике, но демократическая критика относилась к ней безо всякого уважения к былым заслугам. «Разговор в Кремле» критика осудила; Павлова написала в «Современник» гневное письмо – его опубликовали с саркастическим комментарием. Итоговый сборник 1863 года критика тоже не приняла. Анатолий Кони рассказывает об этом периоде ее жизни так: «А затем, в начале шестидесятых годов, во влиятельной петербургской журналистике началось отрицательное отношение к поэзии вообще, доходившее до утверждения, что «маленький, миленький Пушкин – поэт для юнкеров» и что «хорошие сапоги лучше Шекспира». В гекатомбу избиваемых поэтов попала и Каролина Павлова, стихи которой, вышедшие к этому времени неряшливым изданием, представляли собою, по мнению «Современника», «мотыльково-чижиковую поэзию дворянской галантерейности».
«Мотыльково-чижиковой поэзией» стихи Павловой обозвал Салтыков-Щедрин. Сами программные установки Павловой – святость поэтического труда, чистое искусство – были ему враждебны: как можно говорить о тяжком труде поэта, когда тяжким трудом занят пашущий до изнеможения мужик? Варфоломей Зайцев, автор афоризма «сапоги суть выше Шекспира», закончил свой глумливый критический отзыв о Павловой так: «Вообще же г-жа Павлова пишет очень мило и начинает подавать большие надежды. Я не сомневаюсь, что лет через двадцать из нее выйдет перл русской поэзии». Стоит заметить, что самому Зайцеву в это время было чуть более 20 лет и что к моменту его рождения у Каролины Павловой уже было если не очень громкое, то уважаемое поэтическое имя. И, в общем, мало ей было утешения в том, что рядом с ее стихами Зайцев обругал и лермонтовские, которые «не годны даже для чтения юнкеров».
Она оборвала литературные связи с Россией. Иногда приезжала, но уже не печаталась – и была забыта. Умер Мицкевич, умер Павлов, умер Утин, умер сын от болезни сердца. А она продолжала жить и работать.
Скончалась она в 1893 году в Хлостерлице под Дрезденом – в такой нужде, что ее похоронили, как писал Анатолий Кони, «на счет местной общины, продав для покрытия расходов ее скудное имущество и два больших сундука с письмами и какими-то рукописями...».
Вторая жизнь Павловой началась в ХХ веке. Серебряный век готов был слушать предшественников, радоваться их мастерству, вступать с ними в диалог. Брюсов издал ее собрание сочинений. «Серенаду», насмешившую в свое время Варфоломея Зайцева, выписал себе в дневник Блок. Началась жизнь после смерти – скромная, негромкая, но очень достойная – как она и заслужила своим честным и тяжелым трудом.