Есть исторические персонажи, деятельность которых определила фундаментальные особенности той или иной страны. Для Германии это Отто фон Бисмарк, для Великобритании – Карл II Стюарт, для Франции – Наполеон Бонапарт, США – Джордж Вашингтон, Мексики – Бенито Хуарес, Венесуэлы – генерал Хосе Антонио Паэс, Бразилии – маршал Деодору да Фонсека. Для Аргентины личностью, определившей дальнейшую историю страны, стал генерал Хуан Мануэль де Росас –витринный каудильо и образцовый мачо.
В Аргентине с самого начала существую полярные точки зрения на эту фигуру. Для либералов и демократов он – свирепый тиран и массовый убийца (что совершенная правда). Для националистов, перонистов и консерваторов – объединитель страны и победитель англо-французских интервентов, заложивший основы национальной экономики (что тоже правда).
Война за независимость Аргентины продолжалась 11 лет – с 1810 до 1821 г., и сопровождалась колоссальными человеческими жертвами, разрушениями и обнищанием населения. В результате общий образовательный, культурный и моральный уровень населения после войны очень сильно упал. Экономика региона пришла в полный упадок: торговать было некому и нечем, покупательная способность населения и государственных структур упала до ничтожного уровня. Немногочисленные сохранившиеся экспортные хозяйства - крупные скотоводческие эстансии - приносили совсем мало средств в бюджеты (тем более что налоги никто платил), а основная масса населения перешла к натуральному хозяйству. Государственные структуры почти не осуществляли никакой деятельности, а в сельской местности хозяйничали банды и пользовавшиеся хаосом дикие индейцы.
В результате войны власть на местах захватили каудильо – бывшие полевые командиры повстанцев, люди, как правило, малообразованные или вообще неграмотные, жестокие и алчные. Придя к власти, они быстро превратились в крупнейших землевладельцев, окружив себя отрядами преданных им вооруженных слуг. Деятели такого типа могли считать себя либералами, консерваторами, республиканцами (если им эти термины были знакомы) или кем угодно еще, но основой их правления был полный произвол, презрение к моральным нормам и любым юридическим процедурам, и свойственные дикарским вождям и разбойничьим атаманам (они, как правило, были и теми, и другими одновременно) алчность и стремление как можно более полно удовлетворять свои желания.
«Слабость государства вела к гражданской войне и политической нестабильности. Дешевле и эффективней была власть каудильо, местного или национального лидера, чье слово было законом. Он восстанавливал порядок и стабильность, был законодателем и судьей» (Щелчков А.А. Консервативная социальная утопия в Боливии правления Мануэля Исидоро Бельсу. с. 126, интернет-версия).
Первое поколение лидеров страны, называвшейся тогда Объединёнными провинциями Ла-Платы – Хосе де Сан-Мартин, Мануэь Бельграно, Бернардино Ривадавия, Карлос Альвеар – невзирая на образованность, честность и военные таланты, были отстранены от власти вчерашними генералами, превратившимися во всевластных каудильо. Социальные, экономические и политические идеи лидеров-освободителей были неприемлемы для каудильо, поскольку они не предполагали укрепление их личной власти и умножения их богатств. По этой же причине Аргентина, не успев структурироваться как государство, погрузилась в пучину войн и восстаний. Ещё в ходе войны за независимость повстанцы разделились на унитариев – сторонников единого государства, и федералистов – собственно, этих самых каудильо, боровшихся за суверенитет контролируемых ими провинций.
В ходе гражданских войн среди генералов-федералистов на первый план выдвинулся Хуан Мануэль Росас. Этот человек, никогда не бывший официальным главой аргентинского государства (но фактически правил им в 1829-52 гг.), заложил основы национального менталитета.
Выходец из элиты, он в юности прославился в боях с англичанами, атаковавшими Ла-Плату, затем – в войне с испанцами, и в 1829 г. стал генерал-капитаном (правителем) Буэнос-Айреса.
Почему свободолюбивые гаучо поддержали каудильо, да ещё выходца из верхушки общества? Потому, что для них он был традиционным вождем их группы, наподобие казацкого атамана или пиратского капитана. «Он быстро понял, что этого нельзя добиться чисто полицейскими мерами. Необходимо было подчинить своему влиянию сельских жителей - гаучо, завоевать их доверие, преданность, а для этого “обращаться с ними как равный с равными и жить как они”.
На этом пути он добился поразительных успехов. Обладая большой физической силой и ловкостью, он быстро приобрел сноровку в различных сельскохозяйственных работах. Скоро никто не мог сравниться с ним в искусстве верховой езды, в укрощении дикого жеребца. Никто не бросал с таким искусством лассо и болеадору. Секрет его успеха заключался в знании людей, которые у него работали. Он знал об их привязанностях, слабостях, способностях, их поведении в различных ситуациях. Этим путем он приобрел огромную популярность в сельской местности и как следствие - неограниченную власть над гаучо.
Уже будучи диктатором, он откровенно изложил мотивы своего поведения в беседе с уругвайским посланником С. Васкесом: “Низшие классы могли восстать и причинить огромные беды, поскольку, вы знаете, неимущий всегда питает враждебность к богатым и вышестоящим. Поэтому я пришел к выводу, что чрезвычайно важно приобрести влияние среди этих людей с тем, чтобы сдерживать их и руководить ими. И я решил добиться такого влияния любой ценой. Для этого я должен был работать с большим упорством, с большим самопожертвованием, я должен был стать таким же гаучо, как они, говорить, как они, научиться делать то, что умеют делать они, сделаться их доверенным лицом, защитником их интересов, - одним словом, - не жалеть ни труда, ни средств для завоевания еще большего их доверия» (Казаков В. П. Аргентинский диктатор Хуан Мануэль де Росас. Istoria.ru).
После Войны за независимость вокруг бывших командиров (Росас был одним из них) собирались их бывшие солдаты, которым идти было некуда (у большинства вообще не было постоянного жилища), а заняться – нечем: за время войны дикий скот был в значительной части истреблен, охотиться стало не на кого, и появилась необходимость переходить к скотоводству. Каудильо, получив землю, создавали скотоводческие хозяйства, и им нужны были работники и охранники, особенно учитывая сильнейший бандитизм и постоянные набеги индейцев.
Гаучо мог свободно уйти от разочаровавшего его каудильо, и тот не стал бы задерживать отчаянного и вооруженного человека (если только между ними не было личных счетов). Однако идти тому было, как правило, некуда – разве что к другому каудильо. Поэтому левые историки и политики совершенно напрасно считают батраков, работавших (и работающих до сих пор) на помещиков-каудильо, угнетенными: сами-то они так не считали и не считают! Их отношение к каудильо больше напоминает отношение солдат к отцу-командиру, тем более что это так и было.
Тот факт, что каудильо обогащались, гаучо ничуть не смущало: даже в самых примитивных обществах вождь имеет право жить гораздо лучше подданных. Каудильо обеспечивали своих людей работой и кровом, давали оружие, при необходимости ссужали деньгами – сами они не имели ничего и полностью от него зависели. Каудильо крестил детей гаучо и часто пользовался «правом первой ночи», что гаучо, как правило, воспринимали не как унижение, а в качестве особой милости.
Росас пришёл к власти с чёткой программой: он требовал передать всю полноту власти в сельской местности, включая командование милицией, владельцам эстансий, и запретить любую независимую от эстансьеро хозяйственную деятельность. Т.е. он правил в интересах землевладельцев, но массе гаучо тоже это было выгодно, т.к. эстансьеро предоставляли им работу. Поскольку война между унитариями и федералистами продолжалась, Росас на свои средства вооружил и обучил кавалерийский полк, наглядно продемонстрировав возможности эстансьеро.
После разгрома унитариев Росас становится губернатором провинции Буэнос-Айрес. В 1831 г. провинции подписали Федеральный пакт, согласно которому они объединялись в Аргентинскую конфедерацию – страну без конституции и федеральных органов власти; этакийпо сути - альянс местных каудильо. Формально провинции были равны, но Буэнос-Айрес, возглявлявшийся Росасом, обладал единственным портом, и вся международная торговля шла через него. Таким образом, все провинции зависели от благосклонности Росаса, а он получал проценты со всех внешнеторговых операций всех провинций. Благодаря этому у Росаса была самая сильная армия. И население Буэнос-Айреса быстро росло, увеличивая мощь всесильного каудильо.
В 1833-34 гг. Росас провёл небывалую по масштабам военную кампанию против индейцев Пампы и Патагонии («Кампания в пустыне»). Каудильо заранее разделил индейские племена на «дружественных», «нейтральных» и «враждебных». Первые получали помощь: их вождям присваивались воинские звания и выплачивалось содержание. «Дружественные» индейцы получали право жить на завоёванных аргентинцами землях, выставляя за это своих воинов в поддержку армии. «Нейтральных» Росас подкупал, стараясь превратить в «дружественных»; с «враждебными» же велась война на истребление. Результатами кампании стало значительное увеличение «освоенных» аргентинцами территорий, а также прекращение набегов индейцев: до свержения Росаса на военной границе с индейцами царила тишина.
После побед над индейцами Росас превратился в главу Аргентинской конфедерации по факту. Провинции наделили губернатора Буэнос-Айреса правом представлять всю страну в внешнеполитических делах, право интервенции в провинции, право решать споры между провинциями, право на суд по государственным преступлениям, право контроля над судоходством по основным рекам страны, право на разрешение въезда и выезда из страны, а также командование всеми провинциальными армиями и милициями. Фактически Росас правил всей Аргентиной, хотя и без всяких официальных полномочий. Его начали называть «Верховным главой государства» и «Сиятельным главой республики», хотя ни такой должности, ни самой республики не существовало.
Власть диктатора опиралась на подчиненную лично ему милицию – она имела в качестве символа «масорку», т.е. кукурузный початок, в смысле сжатых вместе единообразных зерен (в народе эмблема организации получила прозвание «Мас оркас» (исп. Mas horcas - больше виселиц). Одетые в красное милиционеры убивали не только противников Росаса, но и всех, кто имел неосторожность недостаточно им восхищаться; ни о каких судах не было и речи. Жертвами «масорки» стали не менее 20 тысяч человек при населении Аргентины примерно в 1 миллион. Понятно, что большинство убитых были грамотными, известными и популярными людьми (эстасьерос, учителя, адвокаты, врачи, журналисты). Вот что писал о Росасе знаменитый английский ученый Чарльз Дарвин, встречавшийся с ним в 1830 г. вблизи «фронтеры» – границы меду цивилизованной частью Аргентины и индейскими землями. «…Подражая в своей одежде и поведении гаучосам, он приобрел в стране безграничную популярность, а вместе с тем и деспотическую власть. Один английский купец уверял меня, что некий человек, совершивший убийство, когда его арестовали, на вопрос о причине преступления ответил: «Он непочтительно отозвался о генерале Росасе, и я убил его». К концу недели убийца был на свободе. Без сомнения, это было сделано приверженцами генерала, а не им самим» (Дарвин Чарльз, Путешествие натуралиста вокруг света на корабле «Бигль», интернет-версия).
Тирания Росаса приобрела невиданные в Латинской Америке формы. Вся пресса подвергалась цензуре; все официальные документы печатались под лозунгами «Смерть-дикарям-унитариям!» и «Да здравствует святая Федерация!», хотя то, что существовало в Аргентине в 1835-52 г. никакого отношения к федерации не имело. В Аргентине воцарился настоящий культ личности Росаса – например, его день рождения стал национальным праздником, а октябрь был переименован в месяц Росас.
Сам Росас продолжал вести простой образ жизни, одевался и разговаривал как гаучо, панибратствовал со своими головорезами и простыми гаучо, благодаря чему его популярность оставалась высокой все время правления.
Экономическая политика Росаса состояла в раздаче государственных (завоёванных у индейцев и конфискованных у противников режима) земель частным владельцам, торговом протекционизме и инфляционном финансировании.
Режим Росаса имел определённую идеологию: возвращение к самым реакционным принципам испанского колониализма, хотя и без испанцев. «Масорка» официально именовалась «Обществом реставрации», его лозунгами были «Да здравствует реставрация! Да здравствует религия!». На первый взгляд, это поразительно: аргентинцы, наиболее упорно и массово сражавшиеся на независимость от Испании, после обретения независимости не менее массово пошли за каудильо, провозглашавшим реставрацию колониальных порядков! Однако если вспомнить, что независимость не принесла абсолютному большинству населения ничего хорошего, все становится понятно.
В 1836 г. в Уругвае началась гражданская война между сторонниками Росаса (партия «Бланко» во главе с М.Орибе) и его противниками, ориентировавшимися на Бразилию (партия «Колорадо» во главе с Ф.Риверой, причём последнего поддержали всё ещё активные во многих аргентинских провинциях унитарии). Одновременно против Росаса выступила Франция, возмущённая тем, что французы в Аргентине не имели права экстерриториальности, подобно англичанам. Франция объявила блокаду Буэнос-Айреса и вступила в союз в уругвайскими «Колорадос» и аргентинскими мятежниками-унитариями. В самом Буэнос-Айресе произошло восстание против диктатора, подавленное после тяжёлых боёв. В 1840 г. Росас согласился возместить французам убытки, и те сняли блокаду с Буэнос-Айреса. Аргентинцы праздновали победу и славили защитника национального суверенитета; «Масорка» с демонстративной жестокостью вылавливала и убивала истинных и мнимых мятежников.
В 1841 г. Росас, желая окончательно поставить под контроль провинции страны, а также, если получится – и Парагвай, запретил свободное судоходство по рекам Парана и Уругвай. В 1943 г. аргентинская армия захватила Уругвай, но не смогла взять его столицу Монтевидео и приступила к её осаде. В городе уже проживало множество иммигрантов из Европы, настроенных против подчинения «дикарю-гаучо»: они сформировали английский, французский и итальянский добровольческие батальоны. Иностранных добровольцев возглавлял Джузеппе Гарибальди: для него борьба с Росасом была войной за свободу.
Всё это вызвало крайнее недовольство уже не только Франции, но и Англии. В 1845 г., после провала переговоров, англо-французская эскадра начала военные действия против Аргентины в союзе с уругвайскими «колорадос» аргентинскими унитариями. Корабли союзников попытались силой открыть для судоходства реку Парана. Поднявшись по ней до границы с Парагваем и нанеся несколько поражений аргентинцам, они не добились решительной победы, а общественное мнение Аргентины, да и всей Латинской Америки, было на стороне Росаса.
Официально ни Англия, ни Франция войну Аргентине не объявляли, и правительства этих стран надеялись, что их флотилии прихлопнут «какого-то там вожака кочевников», как муху. Этого не получилось, а финансировать формально не ведущуюся войну Париж и Лондон не хотели. Да и вообще вся эта заваруха на окраине мира была им мало интересна. Не направляли они в Аргентину и сухопутные войска, а милиционеров-«колорадос» и волонтёров Гарибальди для победы было мало. А Росас тем временем распустил «Масорку» и амнистировал эмигрантов и мятежников; им даже начали возвращать конфискованное имущество. Мятежи против Росаса затихли.
Потеряв надежду на победу, Англия и Франция запросили мира. В 1849 г. был заключён мир с Англией, причём английские суда, покидая Ла-Плату, были вынуждены не только вернуть трофейные аргентинские пушки, но и салютовать аргентинскому флагу (это было специально оговорено условиями мира)! Через год мир был заключён и с Францией (французы флагу Росаса не салютовали и военные трофеи увезли с собой). Росас снял осаду с многострадального Монтевидео (город находился в осаде 9 лет!), а французы разоружили и эвакуировали в Европу волонтёров Гарибальди.
После победы над Англией и Францией (именно так аргентинцы до сих пор оценивают военную кампанию 1845-50 гг.) Росас примерно год наслаждался славой – это быль зенит его власти. Тем временем гражданская война в Уругвае продолжалась. Бразильская империя и Парагвай, опасавшиеся, что после победы в Уругвае (а в ней после поражения англичан и французов никто не сомневался) Росас примется за них, решили совместным ударом покончить с аргентинским диктатором. В 1851 г. губернатор стратегически важной провинции Энтре-Риос Уркиса, самый успешный из аргентинских генералов, объявил, что провинция отзывает полномочия, делегированные Росасу. Это означало объявление войны. Союзники вторглись в Уругвай и принудили к капитуляции армию Орибе, после чего начали движение к Буэнос-Айресу.
Бразильцы, отправившие против Росаса армию, старались держаться в резерве, опасаясь, что аргентинцы будут относиться к ним как к интервентам; первую «скрипку» в войне играли отряды Уркисы, а также перешедшая на его сторону милиция провинции Корриентес. Однако флот, артиллерия и, самое главное, сам факт присутствия бразильской армии действовали на сторонников Росаса деморализующе. 3 февраля 1852 г. около посёлка Монте-Касерос вблизи Буэнос-Айреса союзные войска разгромили армию Росаса, несмотря на её численное преимущество: население Буэнос-Айрес устало от постоянных войн, диктатуры и террора и не хотело воевать. Сам Росас удалился в изгнание. Он умер в английском Саутгемтоне в 1877 г.
Эпоха Росаса была периодом становления аргентинской нации, временем, когда закладывался национальный характер, традиции и особенности культуры. Хотя в конце XIX – первой половине XX веков хлынувшие в Аргентину европейские иммигранты сильно изменили её облик, эти потомки немецких докеров, польских крестьян и балканских пастухов в основном восприняли культуру гаучо - ту, которая возникла в стране до их приезда. Аргентинцы – это культура гаучо (хотя это не более чем культурно-историческая метафора), и её утвердил в стране Росас. Президенты-либералы, правившие после Росаса – Б.Митре, Д.Ф.Сармьенто, Н.Авельянеда – пытались увести аргентинцев от культуры гаучо, привить им европейские ценности – в общем, сделать их неким подобием немцев или англичан, но из этого ничего не вышло (разве что на культуру гаучо наложилась культура танго – изобретения немецких иммигрантов).
Росас привил аргентинцам принципы клиентелизма и каудильизма: их приверженцы, а это большинство малообеспеченных и недостаточно образованных аргентинцев, готовы слепо повиноваться вождям, и верят личности, а не программе. Каудильизм проклинают либералы и демократы, а националисты и консерваторы – приветствуют. В Аргентине были философы, обосновывавшие неизбежность и полезность каудильизма – такие, как правый перонист Норберто Сересоле. Настоящим каудильо был Хуан Доминго Перон – трижды президент и кумир бедняков. В некоторых провинциях Аргентины до сих пор правят настоящие каудильо, сосредоточившие в своих руках всю реальную власть – таковы клан Менемов в Ла-Риохе (его представитель Карлос Сауль два срока был президентом), или клан Саади в Катамарке.
Росас, тиранически правивший Аргентиной, не занимая официальной должности, положил начало и традиции произвола. Бессудные убийства противников тирана, вынужденные здравицы и славословия в его адрес, жестокое и циничное манипулирование обществом и номинальными провинциальными правительствами, и вообще правление посредством лжи, террора и запугивания – всё это настолько въелось в плоть и кровь аргентинцев, что до сих пор до конца не изжито. И Перон, и военная хунта, правившая в 1976-83 гг., и президент Менем (правил в 1989-99 гг.), и президент Кристина Киршнер (2007-15 гг.) – все они в большой степени наследуют Росасу. И даже трагическая для страны Фолклендская война 1982 г. стала возможной благодаря исторической памяти о Росасе: аргентинцы помнили, как великий каудильо 130 годами раньше победил Англию и Францию, и решили, что «могут повторить». Росас породил не только привычку, но и терпимость к произволу, что мешает стране развиваться. Аргентина, в которой первый автозавод был построен ещё в 1912 г., метрополитен заработал в 1913 г., где в 1924 г. взлетел первый в мире вертолёт Pescara 2F, а в 1969 г. ракета национального производства отправила на космическую орбиту обезьяну Хуана, до сих пор остаётся страной Третьего мира - сырьевым придатком экономически развитых стран.
Однако мог ли в стране, разорённой многолетней войной, где правили бал безграмотные каудильо и просто вооружённые банды, где культура, образование и вообще цивилизованность оказались выброшенными на свалку, прийти к власти человек, отличный от Росаса? Благородный Сан-Мартин и выдающийся экономист Ривадавия, честнейший и полный благих намерений Альвеар – не смогли. Страну «с нуля» создавал человек, адекватный социальной среде, которая его окружала – и он же её ломал под себя, не давал ей вырасти, усреднял до своего уровня. Культура гаучо – вольных, агрессивных, полудиких и гордых кочевников – породила Росаса. А он, в свою очередь, структурировал нарождавшуюся страну по этому шаблону. Либералы и демократы считают Росаса злобным демиургом, а его наследие – проклятием Аргентины, исказившим её историю. В большой степени это, конечно, так. Но могло ли быть по-другому?