Хрестоматийное пушкинское стихотворение "Я памятник себе воздвиг нерукотворный..." написано в августе 1836 года. До роковой дуэли остаётся полгода.
Вслед за Ломоносовым, Капнистом, Востоковым и Державиным Пушкин продолжает серию вольных переводов оды Горация "К Мельпомене", берясь за этот труд с немалой долей самоиронии и завершая его почти молитвой.
Этот сакральный для русской литературы текст подавляет многих школьников своим величием. Не знаю, как у вас, а у меня возникает вопрос: "Для чего в обязательную школьную программу включён именно он? Чтобы смутить юные сердца невольно зреющим сомнением: "А не зазнался ли Александр Сергеич?.."
Такой недостижимо высокий ("Выше... александрийского столпа"), холодный и каменный Пушкин как-то "не вяжется" с жизнелюбивым и насквозь человечным, распахнутым миру поэтом, влюблённым в женские ножки автором "Евгения Онегина", собеседником доброй Арины Родионовны.
Что удивительно, примерно так же отреагировали на первую публикацию "Памятника" (её осуществил В. А. Жуковский после смерти поэта) люди, лично знавшие Пушкина.
Но да не смутимся! Во-первых, стихотворение посвящено не школьникам. Во-вторых, формально следуя сложившемуся канону, Пушкин содержательно переворачивает его с ног на голову и находит величие не в том, что казалось важным его предшественникам.
Кому же адресован "Памятник"?
Поэтам будущего:
И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит.
Аудитория Державина ограничена рамками языка и истории: "И слава возрастёт моя, не увядая, // Доколь славянов род вселенна будет чтить...", привязана к национальной идентичности. А Пушкин будет жив, пока существует Поэзия как всемирное единоначалие, язык души, божественный код мироздания. Это, словами Марины Цветаевой, - "памятник против расизма, за равенство для всех рас, за первенство каждой – лишь бы давала гения".
Переходим к третьей строфе:
...Слух обо мне пройдёт по всей Руси великой,
И назовёт меня всяк сущий в ней язык,
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой
Тунгус, и друг степей калмык.
Сравните с Державиным, у которого: "Всяк будет помнить то в народах неисчётных, // Что из безвестности я тем известен стал...". Его "неисчётные народы" - абстракция. А пушкинские финн, тунгус, калмык - живые физиономии, со своими характерами, своей особинкой. Сколько любви к человеку, сколько искренней веры в него в одном только определении "ныне дикой"! Значит, "ещё пока, при мне, вот сейчас - дикий, но после - обязательно просвещённый, способный воспринимать и понимать язык поэзии!"
Читаем дальше. Строфа четвёртая:
...И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я Свободу
И милость к падшим призывал.
Ну и что ж, что Державин "истину царям с улыбкой говорил". На его век - довольно. А Пушкину - не до улыбок, тем более не возглашал он "добродетели Фелицы". Всей судьбой своей расплатился за право быть свободным, всею своею жизнью, и потому вознёсся "выше... александрийского столпа", что превыше царства кесарева есть царство Божье.
А "милость к падшим" - это не только о друзьях-декабристах. Это - о людях вообще, о нас и о вас, и о себе самом. О том, что нельзя не оступиться: что любой может пожелать новое корыто, обмануть старушку-графиню, убить Ленского, сгинуть в объятьях Шамаханской царицы.
Но гибель предотвратима. Пушкин оставляет шанс поступить иначе:
- получив корыто, не требовать большего;
- сдержать обещание и жениться на Лизе, как велела графиня;
- покаяться перед мальчишкой Ленским и не допустить дуэли;
- отдать девицу звездочёту (она ведь не нужна ему, скопцу, - он хочет лишь спасти царя от гибели, взять на себя искушение).
И этот шанс всё изменить в один день, в одну минуту, который остаётся у нас до последнего, как у покаявшегося на Голгофе разбойника, - есть пушкинская "милость к падшим", которая сродни его пониманию Свободы.
Наконец, строфа пятая являет образ веры поэта:
Веленью божию, о муза, будь послушна,
Обиды не страшась, не требуя венца,
Хвалу и клевету приемли равнодушно
И не оспоривай глупца.
Вот тут и возникает вопрос о том, насколько далёк от людей художник. И всё-таки как: "поэт и ТОЛПА" или "поэт и ЛЮДИ"? Если хвалу и клевету следует принимать равнодушно, то кого же слушать?
Ответ дан: "Веленью божию, о муза, будь послушна..." То есть, будь верна правде, которая выше всех правд, - той, которая есть совесть.
И как-то не думается, что Пушкина тревожит личное бессмертие. Его "Памятник" - о другом: о том, каким богам послужат новые поэты. Вспомнят ли о Добре, Свободе, Милосердии или, спустившись назад по космической спирали, по-древнеримски вознесут над миром гранитные и бронзовые памятники собственным "Я"? Вспомнят ли о Боге? Не отмахнутся ли от тунгуса?
Над человеческим, мелким, личным, над всем любимым и нечаянным реют эти пушкинские вопросы.
"Вознёсся выше он..." - и тем преодолел смерть.