Той самой осенью я впервые по-настоящему влюбился. Не слишком высокая, темноволосая, а главное курносая—она просто обязана была поселиться в моём сердце. Привнести в мир юного мизантропа радугу, переизбыток положительных эмоций и самый здоровенный геморрой в моей жизни. Падали листья, весело скакали по подмёрзшим лужицам воробьи, а в это время стремительно падала моя самооценка и скакало настроение.
В то время комплексов, я не мог предложить девушке ничего, кроме бредней из спермотоксикозных снов начитанного подростка. В таких условиях, само собой, нечего было даже рассчитывать на взаимность и я любовался своей богиней с расстояния недоступности, не решаясь лишний раз прерывать её покой.
Впервые прочувствовав на своей шкуре нелёгкую долю всех литературных бабострадальцев, я ненавистно полюбил жизнь. Хотелось обнять весь мир одним широким жестом, а затем трагично застрелиться. Но обязательно с предсмертной запиской, желательно с дерзкой и максимально нигилистической. Чтобы всё поняли и узнали. Что именно узнали, я не смог бы объяснить даже за минет от Той Самой.
Со временем от прошлой жизни осталось только жгучее, словно халапеньо, желание подохнуть. Я пытался покончить с собой раза четыре или около того. О, юный Вертер, теперь я понимал тебя как никто другой. И как никто был рад твоей смерти. Тот мужчина, что перенёс такое, уже жить не сможет и самоубийство поистине будет для него избавлением. Если продолжать естественное происхождение любви, тогда оказывается, что отвергнутые однолюбы уже генетически мертвы. Не в силах избрать себе другого партнёра для продолжения рода, они фактически перечёркивают себе дорогу в вечность.
Всё закончилось, когда я собрался с силами и написал послание Лане Дель Рей. Всё-таки, лучше сделать что-то и жалеть, чем не сделать и вспоминать всю жизнь, не так ли?