Всю свою довольно долгую жизнь она словно бы играла роль инженю, что в переводе с французского означает «наивная», (в сценическом амплуа это исполнительница ролей наивных молодых девушек), а по-нашему – простушка.
Одни знакомые и друзья сочувствовали ей, другие осуждали, третьи же пытались помочь взглянуть на мир трезвыми глазами, стать более практичной, то есть усвоить понятие «реализм». А она знай себе улыбалась, ведя довольно беспечный образ жизни.
Беспечность эта проявлялась в отсутствии стремления к каким-либо, порой самым необходимым, материальным благам, неумении распорядиться даже своей зарплатой, которая по тогдашним меркам была у Лиды не меньше, чем у других «середнячков». Сразу же после получения ее женщина раздавала долги, «приобретенные» в течение месяца. Естественно, что оставшихся пятидесяти рублей ей хватало не более чем на пару дней. Вскоре в ее записной книжке появлялись фамилии новых «спонсоров», иногда это были те же самые, которым Лида только что вернула долг.
Кое-как сводя концы с концами, она, между тем, не использовала ни малейшей возможности для пополнения семейного бюджета. В то время, когда ее подруги горбатились в садах-огородах или собирали грибы-ягоды, что обильно росли в окружающих наш город лесах, варили варенья и делали другие запасы на зиму, она об этом и думать не думала («Я не могу на жаре работать, лучше книжку почитаю»).
Когда пошла повальная мода на вязание, что при дефиците товаров позволяло в какой-то мере мало-мальски одеть себя и детей, Лидочка только посмеивалась: «Я еще не старуха, чтобы со спицами сидеть». В итоге ей приходилось довольствоваться обносками с чужого плеча, а ее единственная дочка донашивала то, что оставалось после соседских детей. Надо ли говорить, что и питалась семья намного хуже других, что не могло не сказаться на здоровье. Но это, похоже, Лидию ничуть не беспокоило.
Квартира, оставшаяся ей после умершей матери, тоже вырастившей единственную дочку, ремонта не видела с незапамятных времен. Правда, как-то раз Лидия затеяла было его, но терпения ей хватало лишь на кухню, а небольшой зал и крохотная прихожая по-прежнему темнели давно выцветшими невзрачными дешевенькими обоями да пятнами, что скопились на них за долгие годы. А еще «благоухали» запахами то ли старости, то ли еще чего-то непонятного, свойственного запущенному жилью.
При всей своей неприспособленности к жизни Лида любила ее, была довольно жизнерадостной и радушной, любила пошутить, что ей, правда, не всегда удавалось. Вспоминаю один случай, рассказанный ею с особым упоением.
– Собрались мы с подругой в ресторан, она меня пригласила, предупредив: «Учти, мой не знает об этом, я ему сказала, что идем на двухсерийный фильм». Сели за столик, заказали немного выпить и закусить, понятно. Не прошло и получаса, как мои тарелки опустели. А Зина говорит: «Ты давай пореже мечи, ведь еще и первая серия не закончилась! Не можем мы сейчас домой идти. Давай тогда еще что-нибудь закажем».
«А у тебя деньги есть?» – поинтересовалась я.
«Конечно, есть».
«Но ведь ты вчера говорила, что на мели сидишь».
«Так это вчера днем было, а вечером мой пришел пьяненький, если не сказать больше, и тут же уснул. Я, само собой, по карманам шарить. Не напрасно, оказалось. Утром он просыпается, проверяет карманы и спрашивает: «Как ты могла так поступить, а? Я, вчера шабашку сделал, так ты последний червонец присвоила!» «Клянусь, не брала я твой червонец, – а сама в слезы. – Я его в глаза не видела. Хочешь – верь, хочешь – не верь, но червонца я у тебя не брала».
«Так куда же он задевался, – поинтересовалась Лида. – Неужели не брала?»
«Не брала я червонец, – рассмеялась подруга. – У него в кармане 25 рублей оказалось, их я и взяла, а червонец не видела. Ну так что, еще по маленькой? Гулять так гулять, подруга!»
А через несколько дней, забежав к Зине, Лида, увидев на столе салат, заметила: «Гляди, точно такой же, как мы в ресторане ели. Сама сделала?» Муж насторожился: «В каком еще ресторане?»
«Да это она мой юбилей вспомнила», – выкрутилась подруга, а сама так посмотрела на Лиду, что та сразу язык проглотила.
И таких случаев, когда наша «инженю» попадала впросак, было не счесть. Большого зла она никому не делала, потому и оставила о себе светлую память.