Никогда не любимая мною личность ни как человек, ни как поэт - чего стоят только такие строчки, которые В. Катаев назвал "самыми кровожадными во всей истории поэзии" ("150 000 000"):
Мы
тебя доконаем,
мир-романтик!
Вместо вер -
в душе
электричество,
пар.
Вместо нищих -
всех миров богатство прикарманьте!
Стар - убивать.
На пепельницы черепа!
В диком разгроме
старое смыв,
новый разгрОмим
по миру миф.
Время-ограду
взломим ногами.
У Маяковского не отнять, конечно, таланта, но то, что это Библейский хам, именно что ногами ломающий всё, под них подвернувшееся - в этом ни малейшего сомнения. Пафос, доходящий до границ безумия, а точнее, прости Господи, забесовления!
Посмотрите фото Маяковского - ни на одном из них человек не улыбается, какое-то зверски-презрительное напряжение везде! А между тем, он считался очень остроумным человеком; один из подобных моментов я и хочу привести.
Итак, отрывок из А. Мариенгофа «Мой век, мои друзья и подруги» (с незначительными сокращениями в силу формата):
"Маяковский взошел на трибуну. Выступал Ю. Айхенвальд.
— Товарищи, — начал Маяковский, — этот Коган сказал… И, не оборачиваясь, поэт ткнул внушительным пальцем в сторону Ю. Айхенвальда. Хорошо воспитанный, интеллигентный человек еще больше сощурился и поправил галстук.
Минуты через три Маяковский, вторично ткнув пальцем в сторону Айхенвальда, повторил:
— Так вот… этот Коган сказал…
Тот, который не был Коганом и меньше всего мечтал им быть, как-то мучительно повел длинной худой шеей, словно ему был тесен крахмальный воротничок, и дрогнувшими пальцами поправил на носу очки. Мы все как один блаженно заулыбались. Критики не были для нас самыми дорогими существами на свете.
— Интересно! — сказал Есенин.
Маяковский снова ткнул пальцем в знакомом направлении:
— Этот Коган…
Белоснежным платком эстет вытер на лбу капли пота, вероятно холодного, и шуршаще-шелестящим голосом деликатно поправил своего мучителя:
— Уважаемый Владимир Владимирович, я не Коган, я Айхенвальд. Но Маяковский, как говорится, и носом не повел. Мало того, примерно через минуту он в четвертый раз ткнул пальцем в несчастного эстета, который бледнел и худел на наших глазах:
— Этот Коган…
Ю. Айхенвальд нервно встал, вытянул шею, вонзил, как вилки, свои белые, бескровные пальцы в пурпуровый стол и сказал так громко, как, думается, еще никогда в жизни не говорил:
— С вашего позволенья, Владимир Владимирович, я Айхенвальд, а не Коган.
В кафе стало тихо. А Владимир Владимирович, слегка скосив на него холодный тяжелый взгляд, раздавливающий человека, ответил с презрением:
— Все вы… Коганы!»"