Только лошадь казаку в степи подруга, только лошадь казаку в степи жена.
В начале нулевых, я, будучи ещё лопоухим студентом на кафедре романских языков института имени Хошимина, Васек Трубачев, мирно стоял на трамвайной остановке, возле вокзала, и ждал свою единичку. Рядом, как и положено для вокзальной остановки, скопилась толпа приезжего разношерстного люда, также желающего поскорее попасть в вагон и разъехаться по областному центру. Причём количество желающих переместиться в пространстве, значительно превышало заявленное количество как сидячих, так и стоячих мест в вагоне. Но каждый раз, каким-то метафизическим способом, нарушая известные законы физики, в вагоне умещались примерно все. И из всей разношерстной массы, белым пятном на сером фоне, выделялся только наш профессор романской лингвистики Самуил Яковлевич Купельман. Человек строжайших этических норм и правил, переживший блокаду и Озерлаг, деливший свою лагерную пайку с «доходягой» белым генералом Войцеховским, но не смотря ни на что, не озлобившийся и «божию коровку» в себе не раздавивший. Так и стоял он в сторонке, в своём неказистом берете, опираясь на тросточку, осматривая всех мудрым внимательным взглядом и еле заметно улыбаясь уголками губ. И вдруг, откуда ни возьмись, в этот строй разношерстной публики врывается казак. Типичный такой казачище начала двадцать первого века. Все его семь классов и курсы шофёров родного совхоза написаны на лице. Как положено грязный чуб выбивался из под кубанки, штаны с лампасами и дедовская гимнастерка тоже имелись, а мясистая кисть, с наколкой «гребень», сжимала нагайку. И именно этой-то нагайкой он и раздвинул бабенок, протиснулся в толпе и встал рядом с профессором Купельманом. «Давненько топчетесь, папаша?» - фамильярно поинтересовался казак. Профессор хоть и повидал жизнь, но как я и сказал был интеллигентным человеком: «Минут сорок
уже, сынок». Казак щедро рыгнул, высморкался, попав соплей себе на сапог, и не задумываясь вытер
его о впереди стоящего. Впереди стоящий хотел было возмутиться, но казак показал ему нагайку и парень снова отвернулся. «Молодой человек, а Вы не слишком много себе позволяете?» - уточнил Самуил Яковлевич. «Да нормально, папаша, не парься!» - казак почесал в мудях, о чем-то задумался и продолжил: «Вот вы кто такие? Интеллигентки вшивые, так сказать накипь людская, что за польза от вас? Ни силы, ни доблести! Не то что мы! Мы, казачество, так сказать, соль земли. Нас власть любит, поблажки нам разные делает, гранты даёт. Нагайки вот выдали за порядком смотреть. Жаль шашки не дают. Ух, если
б нам шашки дали, мы бы живо порядок навели! Вон видишь, папаша, бабки семечками торгуют? А разрешение у них есть? А будь у меня шашка разве бы они торговали? Враз бы бошки поотлетали,
или до самого седалища развалил бы! Не, нет у нас ещё порядка пока такие торгуют! Я так разумею: нужно казачеству больше воли дать, создать государство Казакию, и освободить от всех налогов!»
Молча слушал его старый еврей Купельман, вспоминались жуткие предвоенные годы, блокада, лагеря, молодые блатари... А казак тем временем что-то напевал: «Только лошадь казаку во степи подруга, только лошадь казаку в степи жена...» И вот из-за угла показался трамвай, казак панибратски хлопнул Самуил Яковлевича по спине и радостно прогогатал: «Не бзди, папаша, мы то прорвёмся, а ты уж навряд ли!» - и стал протискиваться вперёд. Вагон остановился, двери раскрылись, и людская масса, как безудержная стихия, хлынула в вагон. Но на то она и стихия, никогда не знаешь каким течением тебя подхватит и
к какому поручню прижмёт. Случилось так, что мирно стоящего профессора, толпа подхватила и он, почти последним оказался в вагоне, на предпоследней ступеньке, а последним лез казак. Пыхтя и потея, расталкивая локтями и нагайкой оплошавших пассажиров, он лез в вагон. Вот уже и цель близка, но вдруг он натыкается на Самуил Яковлевича, а тот как взъерошенный котёнок, стоит на ступеньках трамвая, держа в одной руке берет, а в другой клюку, и тыча последней в грудь казака, приговаривает: «На лошадь казак, на лошадь!» Двери закрылись, казак, как обхезанный, остался на остановке, а профессору Купельману аплодировало полтрамвая. А он скромно улыбался и пытался оправдаться:
«В тридцать седьмом не расстреляли, в блокаду выжил, в лагерях блатным не давал на себе ездить... Неужели таким позволим?»
