Анисья никак не могла уснуть, то накидывала на себя лоскутное одеяло, то сбрасывала его. Растревожила душу Анютка. Женщина вспомнила, как потемнело в глазах, когда услышала: «Я папку привела!» На секунду показалось, что мужчина в гимнастёрке, которого держала за руку дочь, её Егорушка. Знала, что этого не может быть, но сердце ёкнуло.
«Хорошо, что вёдра полные были», – подумала Анисья. В плохую примету про пустые вёдра, она верила. Жизнь заставила.
В тот роковой день она с порожним подойником шла к колодцу. Женщины, набрав воды, уже расходились:
– Что-то ты припозднилась, – поздоровалась с ней Авдотья. – Слышала, опять стреляли у леса?
Кивнула в ответ.
– Не знаешь, кто? – полюбопытствовала соседка.
– Откуда мне знать?
– Ну-ну, – поджала губы Авдотья. – Ты у нас никогда ничего не знаешь. А кто у тебя под окнами вчерась топтался?
Ответить не успела.
– Аниса, – догнал её запыхавшийся дед Федот, – твой Васятка к реке пошёл. А там промоины. Не дай Бог, потонет.
Кинулась через заснеженное поле к Разливайке. Сын барахтался в полынье. Хрупкий лёд ломался под ногами, но Анисья двигалась вперёд. Оказавшись по грудь в воде, ухватила воротник тужурки сына, вытащила его на берег. Отдышавшись, отшлёпала непослушного мальчишку, плача и радуясь, что остался жив. С трудом доволокла сына до дома Федота.
– Раздевай! – коротко бросила Анисья, намереваясь выскочить за дверь.
– Нишкни, – старик проворно подскочил с лавки и преградил дорогу.
– Я за сухой одеждой.
– Немцы баб в сарай согнали, по домам шарят. У меня уже были, не тронули. Молодых им надо. Я задами пробрался, твоих малых в тулуп, и ходу. В погребе они сидят. Моркву, стало быть, грызут. Дал, чтобы не плакали. И вы туды ныряйте. Там сено. Заройтесь и затихаритесь. Как стихнет, выпущу.
Спрыгнула в темноту, приняла сына на руки. Малыши потянулись к ней: «Мама!»
– Тихо, – прошептала она, стаскивая мокрую, заледеневшую на морозе одежду.
Растирала сына и себя, пытаясь согреться. Федот ещё раз открыл погреб:
– Лови, – кинул он какую-то дерюжку.
Очнулась через неделю в партизанском отряде.
– Живая, – радовался дед. – Твои тоже тут. Васька, стервец, даже не кашлянул. И ты, стало быть, выкарабкалась. А бабам нашим не повезло, в Германию угнали.
Анисья повернулась на другой бок. Тикали ходики на стене, отсчитывая минуты до подъёма. «Не поговорила с Андреем толком. Ладно, завтра, поговорю, – решила она. – Надо подумать, к кому на постой его определить. А то пересуды пойдут. Хотя, что мне пересуды? Уже не мужняя жена».
Егор, как живой, встал перед глазами. «Егорушка, как же я без тебя? Не налюбились мы, не намиловались. Господи, война проклятущая!» – женщина, закусив угол полушки, беззвучно разрыдалась, боясь разбудить ребятишек. Вспоминала, как обнял, прижал на прощание: «Береги себя и детей», и поцеловал при всех, не стыдясь. Она, всхлипывая про себя, чутко вслушивалась в ночные звуки. За печкой скреблись мыши. Васятка бормотал во сне, Петюня шмыгал носом, ворочалась Анютка.
Мысли переключились на детей, слёзы незаметно высохли. «Чем их завтра кормить? – этим вопросом заканчивался каждый день. – Хоть бы в Васяткины ловушки поймался кто. Ушица, всё-таки, не пустые щи».
Уже проваливаясь в сон, услышала, как скрипнула сначала половица у лавки, потом дверь горницы. Встрепенулась: «Анютка на двор подалась». Но в сенцах притвор не открылся. Подождала немного, поднялась, накинула на плечи платок, тихонько вышла в сени.
– Анютка у меня, – прошептал Андрей. – Спит уже. Иди, ложись: скоро светать начнёт, а ты не отдохнула.
«Надо же, заботливый какой, – подумала Анисья про Андрея. Она уснула, едва коснувшись головой подушки. И снился ей Егор – первый раз с тех пор, как получила похоронку. «Живи счастливо – за меня и за себя», – улыбнулся муж. Потянула к нему руки, побежала навстречу, а он растаял, как утренний туман. «Помни, будь счастлива!» – ещё раз услышала она голос Егора и проснулась. За окном начало сереть…
Н.Литвишко
Этот рассказ - продолжение истории про Андрея.
