Выбор разумных объяснений предсказаниям Пушкину – Кирхгоф ли или кого-то еще – невелик. Честно говоря, его вообще нет: я вижу единственное объяснение. Но прежде чем предлагать его для обсуждения, следует ответить на несколько вопросов, которые могут появиться у некоторых читателей.
«Погодите, – скажут мне, – во-первых, достоверны ли показания ваших “свидетелей” в записях Васильева, Нащокина и других воспоминателей? Можно ли им доверять, если они даже не присутствовали при гадании (а, действительно, воспоминаний братьев Всеволожских, Мансурова и Сосницкого об этом гаданьи не существует, и все свидетельствуют только со слов Пушкина, от него услышанных)? Во-вторых, не было ли возможности у Кирхгоф узнать из реальной жизни что-нибудь из того, что она предсказала Пушкину? И, в-третьих, можно ли считать то, что реально происходило в жизни Пушкина, тождественным предсказанному Кирхгоф (и не только ею)?» Что ж, вопросы резонны, и на них надо отвечать, иначе весь наш дальнейший разговор становится рассказом о чуде и чудесах – то есть переливанием из пустого в порожнее.
Вопрос о доверии к свидетельствам современников Пушкина – один из центральных в пушкинистике. Без этих свидетельств мы многого не узнали бы о поэте, о многом бы и не догадались – тем более, что Пушкин был гениальным мистификатором. Пушкинистика если и не вся опирается на свидетельства современников, то большáя ее часть. Переписка Пушкина, его намеки и недоговоренности в письмах из-за того, что его почта перлюстрировалась, свидетельства современников о его реакции на ту или иную публикацию или на чей-то поступок, мысли по любому поводу, которые он высказывал в разговорах, – все подвергалось пушкинистами тщательной проверке перекрестным сравнением сказанного разным собеседникам и написанного в статьях, стихах и прозе. Эти полуторастолетние исследования дали основания считать мемуары одних его современников достоверными (хотя даже в самые достоверные воспоминания иногда вкрадывались ошибки, требовавшие поправок, поскольку иногда записи велись через много лет после смерти поэта, время могло частично сдеформировать воспоминание о том или ином событии или времени разговора, и пушкинистам приходилось корректировать даже самые надежные из них), – других же мемуаристов относили к разряду ненадежных или разбирались, что из их мемуаров можно считать достоверным, а что – по разным причинам – вызывает сомнение. Бóльшую часть вступления своей книги «Пушкин в жизни» В.В.Вересаев посвятил разбору, кому из вспоминавших о Пушкине можно доверять, а кому – нет.
Все мемуаристы, названные в первой публикации, – Вульф, Нащокин, Погодин, Соболевский, Фукс – вполне надежные источники. Исключение мог бы составить граф А.В.Васильев, к воспоминаниям которого некоторые пушкинисты относятся с недоверием, полагая, что он присочинял, – но я с теми, кто так считает, не согласен. В отличие от перечисленных выше авторов мемуаров, оставивших хотя и окрашенные личным отношением к Пушкину, но в основном строго документальные воспоминания, Васильев в своих записках для пущей достоверности добавлял «художественности», как он ее понимал: он ввел диалоги, какие-то бытовые подробности «посиделок», описания своих эмоций. Это было по-писательски неумело и наивно, но делалось с целью передать слова Пушкина как можно точнее (за этим ему и понадобился диалог в пересказе разговора с Пушкиным о пресловутом гаданье).
В других случаях, когда Васильев слышал от поэта что-то, что ему казалось странным, и он догадывался, что не понимает, что Пушкин хотел сказать, он просто дословно записывал услышанное. Именно так в его записной книжке сохранилась чрезвычайно важная пушкинская двусмысленная фраза о «Коньке-горбунке», которую Пушкин сказал Васильеву (граф жил в Царском Селе и рано утром ехал на дежурство в свой полк), специально для этого подозвав его к окну: «Этот Ершов владеет русским стихом, точно своим крепостным мужиком». Сам Васильев так и не догадался, что через него Пушкин, прекрасно знавший, что у Ершова никаких крепостных мужиков не было и быть не могло, а также зная о добросовестности «показаний свидетеля», передал нам сообщение, что Ершов никогда не владел и не владеет русским стихом.
Те, с кем Пушкин ходил к гадалке, действительно не оставили воспоминаний, но из слов Соболевского об этих рассказах Пушкина («он в моем присутствии не раз рассказывал об этом именно при тех лицах, которые были у гадальщицы при самом гадании, причем ссылался на них») неизбежно следует вывод, что Пушкин во время таких рассказов иногда призывал в свидетели присутствовавших при разговоре тех из четверых, с кем он был у Кирхгоф, и они подтверждали рассказанное. Это снимает и вопрос (пусть он и безумен), мог ли сам Пушкин придумать всю эту историю и поддерживать такую «мистификацию» в течение жизни. Увы, и сам не придумал, и никто придумать не мог.
На второй вопрос, о каких бы то ни было источниках информации у Кирхгоф, можно уверенно ответить: не было. Предсказание о славе можно было бы извлечь только из воздуха, в 1819 году славы еще не было и миром она еще не подозревалась, ее Пушкину в то время предрекали только Жуковский да Батюшков, да и то не в такой категории; они говорили о его славном будущем большого поэта. Между тем Кирхгоф сказала ему не просто о славе – она, по свидетельству Соболевского, сказала, что Пушкин станет кумиром современников. Не знаю, какие картины возникали в работавшем в особом режиме мозгу гадалки, но она видела нечто, свидетельствовавшее о необыкновенной славе, что, как мы сегодня знаем, соответствует действительности: именно так был встречен поэт по возвращении его из ссылки осенью 1826 года и светом, и всем литературным сообществом. И остальное в ноябре 1819 года было или невозможно узнать (письмо с деньгами, разговор с графом А.Ф.Орловым или знакомым из Варшавы) или даже предположить (еще не было никакого дела, приведшего к первой ссылке, оно возникнет позже, через несколько месяцев), либо так удалено (вторая ссылка – да притом, что он станет кумиром!), что и представить невозможно, что тогда в жизни Пушкина были какие-то общеизвестные – или известные Кирхгоф – предпосылки. Но, конечно, главным и невероятным в ее предсказании была насильственная смерть в 37 лет от руки «белого человека».
Ответа на третий вопрос, о тождественности происходившего с Пушкиным предсказанному, кажется, уже и не требуется – настолько характерными были события, обещанные гадалкой и настолько полно они исполнились.
То, что смерть Пушкину была предвещана «не в пожилом возрасте» еще можно объяснить разрывом в «линии жизни» на ладони: чему-то Ольга Сергеевна, видимо, действительно научилась, кое-что разглядеть смогла. Это безусловно вызывает уважение к хиромантии – хотя меня этот факт и не удивляет. Мой друг, уже умерший поэт Валентин Лукьянов (1936 – 1987) самостоятельно стал изучать хиромантию по книге, которую я для него отксерокопировал, и, практикуя на ладонях друзей, знакомых, соседей, родственников, своих и чужих, добился довольно серьезных результатов. Так, например, он обнаружил, что на ладони обязательно присутствует знак второго ребенка, и нашел его и у меня, и у себя – а он был единственным ребенком, и, следовательно, у матери до его рождения был аборт. Когда он сказал ей об этом, она, бедная, чуть в обморок не грохнулась: это было ее абсолютной тайной, о которой не знал вообще никто. Он быстро понял, что считываемая таким образом информация может быть опасной и для самого человека, и для его близких и в дальнейшем стал осторожен сам и предупреждал о возможных последствиях тех, кто к нему обращался.
Валентин прочел у себя на ладони, что он проживет долго, если не умрет на 52-м году жизни – что и произошло (он сказал мне об этом за несколько лет до смерти); смерть предотвратить не удалось, хотя возможность была. Врачи никак не могли определить, что с ним, он умирал, а его жена не поверила мне, когда я сказал, что моя знакомая, женщина-экстрасенс, по Валиной фотографии нашла у него язву и что надо было бы проверить; она посмеялась над диагнозом, как и Пушкин над словами гадалки. Вскрытие показало, что он умер от массивной кровопотери в результате прободения язвы двенадцатиперстной кишки.
Таким образом, смерть на 37-м году Кирхгоф на ладони могла увидеть – и уж точно никаким другим образом она не могла получить информацию об этом из окружающей действительности. Но вот смерть от руки белого человека… Простите, но это на ладони не увидишь. Но тогда мы должны объяснить, как вообще такое предсказание возможно. Я вижу только один возможный механизм такого «угадывания»: ясновидение.
Продолжение следует.