Он не заметил, как до конца прогорела ваниль. Аромопалочки. Ее еле заметный аромат еще не затерялся в комнате. Впрочем, такой - не затеряется. Окна бы распахнуть настежь. Двери — выбить. Чтобы протянуло. У него от запаха ароматических палочек уже начала кружиться голова, а Ей, кажется, на это наплевать.
— Все в порядке?
— Глупый вопрос.
Она смешивает краски легкой рукой, так, словно бы смешивает его мысли, и бросает все это на лист бумаги, слой за слоем, слой за слоем. Иногда, ошибаясь, моет кисть в кружке кофе. Черт, да акварели в этой кружке уже больше чем кофе.
— Что на этот раз случилось? — Он старается говорить легко, словно бы между прочим, невзначай, как будто не видит, что ее плечи дрожат, а рука трясется похлеще, чем у алкоголика со стажем. Словно бы не видит, что Она опять на автомате, по памяти, рисует фигурный бокал. И виски рядом. Какая-то дурная, больная привычка у нее — пить виски из винных бокалов.
— Ничего! — Она огрызается. И потом вспоминает о его существовании только через пару минут, — Свали.
Но Он лишь качает головой и продолжает все так же стоять, привалившись плечом к стене, проклиная душащий запах ванили.
Она все рисует, а за окном то утихает, то принимается снова дождь. Этот шум уже даже не перебивает вой магнитофона. Диск закончился и колонки тихим шелестом напоминают о себе.
— Сменишь?
Он кивает, хоть и знает, что Она не обернется посмотреть.
— На что?
Она, не оглядываясь, указывает кисточкой в угол и коротко бросает:
— На твой вкус.
Он невольно ухмыляется. «На его вкус», надо признать, в этой свалке дисков не было ничего. Разве что Рамоунз, да и те, с натяжкой.
— Так что случилось?
Она только скрипит зубами и не спешит отвечать, хоть и знает, что слышит этот вопрос не в последний раз за ночь.
Дождя совсем не слышно. Она отпивает холодный кофе, давится акварелью в нем и, молча проходит на кухню. Уже там долго и со вкусом ругается, — у нее из головы совсем вылетело, что кофемолка приказала долго жить, а последний молотый как раз осел в кружке.
— Все-таки выйдешь сегодня на улицу, Рапунцель? — шутит Он, получая за это ключами в лицо. Она же, ссутулившись и не накинув даже легкой куртки, вылетает из квартиры. Это очень странная дружба. Зародившаяся между лестничными пролетами и невыкуренными сигаретами. И выкуренными до обоженных пальцев - тоже. Всей разницы, что Он живёт на пролет выше.
Дождя нет. Она стоит у подъезда с нераскуренной сигаретой в руке и думает. Сигарета кажется неестественной, мультяшной, нет, вернее — рисованной акварелью. Розоватая, с желтыми разводами-пятнами света из еще не захлопнувшейся двери в подъезд. Но этот блик тает уродливым серым пятном.
— Все в порядке?
Она только и награждает его суровым взглядом, запихивает сигарету обратно в пачку, пачку - сует ему в карман и, поежившись от налетевшего ветра, отворачивается. Он думает, что Она ведёт себя как ребенок, а Она думает, что надо бы извиниться, но… но…
— Ты действительно не понимаешь?
— Да.
Она трясет головой, фыркает и ослепительно улыбается. Хватает его за руку и тянет в сторону парка. Вернее будет сказать, в сторону магазина, единственного круглосуточного магазина поблизости, что находится за парком. Пахнет прелой листвой и совсем чуть-чуть — осевшей пылью. Город после дождя по-особенному очаровывает. Ночной город.
Они выходят из магазина под звуки грома. Гроза только притворялась что утихла, ушла. Дождь снова вступает в свои силы, льет как из ведра, но вместо того, чтобы стоять под крышей, Она вдруг срывается с места и, прижимая к себе пакет кофе, как какую-то драгоценность, бросается бежать со всех ног. Еще и смеется. На ней только легкое платье, совершенно леопардовое, идиотское и ну никак не подходящее холодному осеннему дождю. Ночью.
Он догнал ее под фонарем. Привлек в объятья, накинул сверху свою куртку.
А Она дрожит. Ее действительно бьет крупная дрожь, с мокрых волос, кажется, сбегают ручейки. Она ужасно похожа на нашкодившего, свалившегося в ванную котенка.
Ее голос кажется каким-то срывающимся, нервным.
— Прости. Просто я не могу с этой неопределенностью. Не могу.
Она вымученно улыбается, но Он внезапно понимает, что ее все это время тревожило. И просто касается губами чужих губ.
— Я всегда буду с тобой.
