Я познакомилась с Лорой, когда ей было 53 года, лучшие годы позади. Есть муж-алкоголик и индифферентный великовозрастный сын, живущий телевизором и мамиными сосисками. Она работала в санатории, где мы с мужем проводили отпуск. Высокая, худощавая, как говорили раньше: «со следами былой красоты на лице» Неповторимый южный говор обволакивал собеседника, а эмоциональность повествования захватывала дух. В тот первый год знакомства мы мало говорили о самих себе, в основном о работе, о детях, об отдыхающих в санатории. Мне нравился запах духов, которыми она пользовалась: немного шипровый, терпкий и загадочный. Позже выяснилось, что это из старых запасов, польский вариант «Магии ночи». Но Лорина загадочность от этого не исчезала, в ней таилась какая то глубина, не вычерпанная ни мужем алкоголиком, ни пережитой войной. Ее смена в санатории закончилась, но мы уже подружились, Лора пригласила меня к себе домой. Был жаркий сухумский полдень, я несла в подарок спелую дыню и впервые предприняла такое длительное путешествие по разрушенному городу. У Лоры в квартире было прохладно и сумрачно. прохладно из-за работающего кондиционера, сумрачно из-за потемневших от времени обоев и тяжелых штор, которые закрывали окна от палящего южного солнца. Мы пили кофе, рассматривали фотографии, курили, разговаривали как две подруги, несмотря на разницу больше 10 лет. Время остановилось. Оно остановилось и в ее квартире: серванты и шифоньеры эпохи глубокого застоя, тяжелые корешки книг, столовый праздничный фарфор, который прилично было иметь в доме, когда я училась еще в начальной школе. В комнате витал аромат Лориных духов и кольца дыма от наших сигарет.
Я возвращалась от Лоры прекрасным южным вечером, все дома были окрашены в мой любимый солнечно-терракотовый цвет заката. На прощание Лора подарила мне старые бусы из ракушек и флакон духов из своих старых запасов.
Мы приехали с семьей в Сухуми через год, предварительно договорившись с Лорой пожить у нее. Сама же она с сыном, сильно нуждаясь в деньгах, переселилась в соседнюю квартиру, за которой, как она говорила «надо присматривать». Тем летом я открыла для себя новый Сухуми, город изнутри, через жизнь и рассказы о войне его жителей, непосредственных ее участников. Грузино-абхазская война вывернула наизнанку свое черное нутро, мне стало страшно. Темная южная ночь показалась зловещей, море- лживым обманом, а солнце- просто дурацким диском с повышенной температурой в стадии агонии. Мы сидели с Лорой вечером в небольшом сквере у моря, рядом с набережной Диоскуров, по которой гуляли местные жители и отдыхающие. А Лора рассказывала о войне. Просто и спокойно, зачастую даже с юмором, совсем без пафоса и дрожи в голосе. Просто, как будто описывала события в письме родным из пионерского лагеря.
«А вот здесь под качелями похоронен сосед армянин, его убили когда в Сухуми уже вошли войска Абхазии, кажется за то, что он помогал грузинам. Или они думали, что он помогал. Мы его похоронили, где легче было копать. А что ты думаешь- август, самая жара, тела лежат прямо на улицах, вздутые страшные. Хоронили мы тоже под дулами автоматов -теперь уже своих освободителей. Жить то хочется. Меня однажды тоже чуть не расстреляли, прямо на углу у дома- я бежала к морю с ведром- тушить пожар у соседа. А тут БТР с солдатами: паспорт давай, говорят. А у меня отец грузин был, ну ты же знаешь. Вот один солдат паспорт увидел и тут же затвор автомата передернул. А я стою, ни жива ни мертва: понимаю, что сейчас меня убьют и сама не верю, что все вот так может взять и кончиться. Тут другой постарше званием подошел, откуда родом, спрашивает. Я ответила. А он мою маму знает, оказывается, почти земляк. Сели они обратно в БТР и уехали. А я ведро бросила и бреду сама не знаю куда. Забыла, зачем к морю бежать хотела, и про пожар тоже забыла».