Как я и предполагала, Веник прожил у меня целый месяц. Правда, мне этот месяц показался похожим на год. Веник спал на раскладушке почти до полудня; поднявшись, всклокоченный, с волосами, напоминающими зловещее ядерное облако, он бесцельно бродил по квартире с кружкой остывающего кофе; коротал дни за чтением и разглядыванием скупого пейзажа за окном. Когда на город падали сумерки, мой друг надевал чёрное пальто, всякий раз при этом морщась, и уходил в неизвестном направлении. Приходил под утро – пьяный, печальный и весь какой-то измученный. Бормотал себе под нос что-то вроде «не любит… не любит… Семён – сволочь…», падал на раскладушку и мгновенно засыпал.
Иногда Веник закатывал мне показательную истерику. Он упрекал меня в том, что я плохой друг, не пишу по нескольку месяцев, никогда не звоню первой и, вообще, та ещё штучка. Я зависала на слове «штучка», а Веник начинал плакать. Как только я пыталась его успокоить, он тут же становился холодным, отстранённым и даже надменным, брал в руки кофе, книгу и уходил на балкон. Однажды я его в сердцах спросила:
– Да чего же ты хочешь от меня, а?!
Он поднял выцветшие глаза и тихо сказал:
– Я хочу, чтобы ты меня любила.
– В каком смысле? – опешила я.
– Я хочу, чтобы ты меня любила как друга. Иной любви мне от тебя не надо. – И добавил язвительно: – Свой пыл можешь оставить для Семёна. Хотя… ему и так всё достаётся.
Я поняла: если хоть одно неосторожное слово сейчас слетит с моего языка, спектакль продолжится с удвоенной силой. Я стиснула губы и, быстро одевшись, ушла из дома.
Я плутала по окрестным дворам до позднего вечера, пытаясь надышаться холодным воздухом и напитаться тишиной. Плюхнувшись на лавочку детской площадки, я думала о том, что делать дальше: товарищ Каланча вёл себя отвратительно, а уходить не собирался. И тут… Под голыми кустами сирени я увидела венькино белое пальто! В том, что это именно оно, не было никаких сомнений. Мне было совершенно неинтересно, каким образом пальто оказалось там, где оказалось (каков хозяин, таков и «питомец»): я схватила тяжёлый шерстяной ком и побежала домой. Может, теперь Веник успокоится и съедет наконец!
Мой друг стоял на выстуженной кухне перед распахнутым окном и всматривался в темноту. Трезвый и абсолютно спокойный, он произнёс:
– Я сегодня видел улетающих птиц. Последних в этом году… – Веник усмехнулся. – Я, как эти птицы, вечно куда-нибудь лечу. «Одино-о-окая пти-и-ица…»
Я поняла: Веник хочет уйти. Но почему-то не может. И я сама не знаю, хочу ли его отпускать. Тяжело вздохнув, я молча протянула другу его белое одеяние.
– О, мои доспехи! – Веник нежно улыбнулся, надел пальто и закрыл кухонное окно. – Я, пожалуй, пойду. Совсем. Ты прости, если что не так. Дурак – он и в Африке дурак, даже если любимый. А эту чёрную тряпку верни Марку. Это... его.
Веник обнял меня. Высоченный, худой, как будто ещё больше похудевший за минувший месяц, он обнимал меня своими длинными руками; бережно, словно фарфоровую куколку, прижимал к себе и легко-легко, еле слышно, целовал мои волосы и виски.
Я не знаю, сколько мы так стояли, обнявшись, – я потеряла счёт времени. Мне хотелось плакать. Мне хотелось выгнать его. Мне хотелось никуда его не отпускать.
Веник ушёл около полуночи.
В углу комнаты, на маленьком деревянном столике, лежала непрочитанная августинова «Исповедь», завёрнутая в плед. Белый плед в красную крапинку. Я почувствовала удар в солнечное сплетение, села на пол и положила на плед подрагивающие ладони.
Мой дом опустел.