В июле в Музее искусства Санкт-Петербурга XX-XXI веков открылась выставка «Фактура жизни», приуроченная к юбилею известного петербургского графика Латифа Казбекова.
О процессе бумажного литья, задуманных случайностях и выходе за рамки акварели — читайте в первой части нашего интервью с художником.
Расскажите, пожалуйста, по какому принципу отбирались работы для выставки «Фактура жизни»?
Знаете, это же персональная выставка, поэтому она как бы немножко «за уши притянута» к юбилею: у Алексея (о художнике Алексее Талащуке) юбилей — и у меня юбилей. Так что это такой «микс» из разных работ — из того, что я сделал за период с предыдущей персональной выставки. Если говорить о том, для чего вообще нужны персональные выставки — лично для меня это взгляд со стороны. Я хочу сам на себя, на свои работы посмотреть как зритель. Потому что когда они представлены на чужой территории, ты на них смотришь и обычно очень хорошо видишь какие-то свои недостатки и какие-то свои преимущества. Поэтому для меня это очень важно. После очередной персональной выставки проходит какое-то время, ты работаешь сначала с удовольствием, с учетом тех предыдущих умозаключений, а потом это опять сглаживается, нивелируется, глаз притупляется. Именно поэтому я делаю эту выставку. С одной стороны — это юбилейный фотоотчет, с другой — настало время на себя посмотреть со стороны.
Среди таких умозаключений были какие-то важные, которые повлияли на дальнейшую работу?
Каких-то важных, наверное, не было. Я поймал себя на мысли о том, что я всю жизнь пишу только одну картину, просто по-разному. Наверное, тема всегда одна — которая меня действительно волнует и беспокоит, которая меня умиляет и радует, я и плачу по этому поводу. Развить эту тему, довести ее до какого-то логического завершения оказалось очень непросто. Я думаю, каждый художник в жизни пишет одну картину, только с разных сторон к ней подходит. Ты написал картину, и видишь, что вроде бы все нормально, но чего-то ты не договорил. Ты начинаешь новую работу — уже с учетом вот этого нового взгляда, новой позиции — и делаешь ту же самую вещь, только иначе. Это такой бесконечный процесс, в общем-то. А в целом после предыдущих выставок у меня каких-то серьезных к себе претензий не было. Было ощущение, что нужно развивать то, чем я последние двадцать лет занимаюсь — бумажное литье из авторской бумаги. Я тогда подумал, что там возможности неограниченны, и мало кто этим занимается — или, скорее всего, никто. И мне хотелось развить именно техническую часть.
А почему Вам стало интересно делать бумагу самостоятельно?
Я люблю акварель. Я, конечно и маслом пишу, но все равно акварель — это очень интеллигентный материал, очень сложный, не каждый может акварелью писать. Даже очень известные художники — далеко не каждый из них владеет акварельной техникой. Я люблю акварель, но, понимаете, я в какой-то момент стал себя ловить на мысли, что все-таки нужно уходить за её рамки. Акварель пишется всегда на поверхности бумаги, интенсивность глубины цвета зависит от прозрачности краски — сама бумага играет огромную роль. Если, допустим, в масляной живописи она не имеет значения, потому что это корпусная краска. Она непрозрачная, она покрывает поверхность, и если ты где-то ошибся — ты можешь что-то убрать и сверху наложить другую краску. Акварель же — это все-таки прозрачный материал, она не терпит наслоения. Есть свои качества у акварели, которых нет у масляной живописи. И в масляной живописи тоже есть что-то, чего нет в акварели. Поэтому я начал экспериментировать. Сначала начал писать, как бы нарушая структуру бумаги. И тогда у меня родилась мысль, что глубина цвета так получается чем-то промежуточным между живописью и акварелью. На бумаге есть некая пленка, которую, допустим, акварель не пробивает. А при нарушении структуры она все-таки туда внедряется — но частично. Вот я и подумал: все-таки бумага, даже ручного литья, но заводская, делается с одинаковым прессом, с одинаковой консистенцией. А если я буду делать бумагу сам, то я смогу управлять ей. Я начал пробовать и мне понравилось. Сначала я лил обыкновенную твердую бумагу, потом начал экспериментировать и делать слоеную бумагу — там идет основная, потом средняя, и тончайшая поверхностная. И во время письма ты можешь снимать часть бумаги. Один и тот же цвет, одна и та же краска, один и тот же мазок — он по-разному проявляется. С этого и пошло развитие. Кроме того, когда ты сам льешь бумагу, один лист сам по себе ценен. Он один единственный, неповторимый, его невозможно повторить, потому что фактура не механическая — как ты ее вылил, так она и получилась. Очень большую роль играет случайность. Чистый лист — это уже ценность. Это тоже немного согревает душу. Даже если ты плохо написал, ты понимаешь, что она написана на единственном в мире листе бумаги, у которого нет аналогов.
Раз каждый лист получается уникальным, его фактура может диктовать сюжет? Или сюжет появляется изначально?
Со временем, с опытом у меня появился навык: если у меня в голове изначально есть какая-то идея, то для такой работы я могу вылить определенную бумагу, чего-то больше добавить, чего-то меньше. Просто когда ты много этим делом занимаешься, то видишь очень много случайностей, ты их анализируешь и понимаешь, как эти случайности появились. И в дальнейшем эти случайности уже используешь как задуманное. Это интересно. Да, это своего рода мазахизм, потому что процесс очень сложный —- быстро ты это не сделаешь; на то, чтобы саму бумагу вылить, уходит очень много времени. Я — не завод, я за раз могу сделать от силы три листа. Приготовить, вылить, высушить — это очень трудоемкая работа. Сначала я стал лить бумагу, а потом решил экспериментировать, придумал рельеф, стал соединять разные сорта бумаги в одной работе. Твердость, мягкость, пластичность у каждого сорта разная. К примеру, бумага из льна, из водорослей, из хлопка и целлюлозная бумага — они себя по-разному ведут. Во-первых, мне нравится использовать их натуральные цвета. Соединять их. Иногда по отдельности использовать, иногда вместе. Я понял, что на плоской бумаге это бессмысленно делать, а если есть рельеф, то получается интересно.
Из какого материала делать бумагу сложнее всего?
Сложнее всего из льна. Льняная бумага дает очень сильный усадок, с ней трудно угадать. Допустим, ты хочешь вылить толстую бумагу. Ты берешь целлюлозную массу и льняную массу. Выливаешь слои одинаковой толщины, но при высыхании льняная бумага получится тонкой, а целлюлозная — нормальной. Я не очень люблю делать рельефы из льняной бумаги, а использую ее как основу. При создании рельефов есть этапы работы. Когда она жидкая, ты делаешь только форму. А уже в процессе высыхания — всё остальное. Самая грубая часть делается, когда бумага мокрая. Потом, когда она подсохла, начинаешь что-то формировать — а это два-три дня, как правило. Потом еще два-три дня проходит — она уже сырая, это тоже этап для определенных действий. И самые тонкие вещи делаются, когда она уже почти высохла, но еще сырая. А вот льняная бумага — она уже на первых этапах какую-то корку создает, и уже трудно ее формировать, поэтому она не очень пластичная. Но очень красивая при этом.
Все эти объемные работы напоминают скульптуру: Вы не пробовали работать в этом направлении?
Да вот я как раз в последнее время подумываю об этом. Я уже пробовал делать объемные вещи и в дальнейшем их собираюсь делать. Чтобы со всех сторон на них можно было смотреть.
Беседовала Ира Садкова.