«На протяжении всей моей карьеры несчетное число людей спрашивали меня, как я могу работать с клиентами, которые совершали сексуальное насилие, убивали жен или ломали кости и дух своих детей. Мой ответ всегда был одним и тем же: все что мне нужно – это помнить и чувствовать в своем сердце травмированных детей, которыми мои клиенты когда-то были. Если я могу найти у себя внутри эмпатию к их собственному опыту детской травмы, я смогу отставить в сторону мой ужас и отвращение от их поведения и получить доступ к моим качествам, которые, как я обнаружила, являются центральными в содействии исцелению другого.
Когда я только начинала проводить групповую терапию с заключенными женщинами, совершившими сексуальные преступления, я не была уверена, что я смогу открыть им свое сердце. Я работала с дюжиной женщин, каждая из которых совершила сексуальное насилие над ребенком, большинство – над собственным. За те часы, что они рассказывали свои истории, стало понятно, как так получилось, что они к этому пришли. Одна женщина, по имени Селена, сказала группе, что после того как ее отец ушел от ее матери, когда Селене было пять, она жила с матерью в машине несколько лет. Чтобы прокормить себя и ребенка, мать занималась проституцией в машине за деньги на еду, и даже позволяла мужчинам, которые предпочитали детей взрослым, насиловать Селену.
В конце концов, Селену отобрали у матери и передали приемным родителям, где ее насиловал приемный отец. Когда ей исполнилось семнадцать, она сбежала из дома с мужчиной старше нее и родила двух детей: мальчика и девочку. Со временем ее муж начал сексуально домогаться их младшей дочери и угрожал оставить ее без средств к существованию, если она откажется вступить в сексуальный контакт с их сыном так, чтобы он смотрел. Она подчинялась, пока насилие над ее детьми не привлекло внимания властей. В 23 года она была приговорена к 12 годам тюремного заключения.
Теперь мы знаем, как базовые способности, которые делают возможными человеческие отношения, могут быть заблокированы вследствие детской травматизации. Это подтвердилось для меня, когда одним утром я спросила каждую из женщин о ее возрасте – не хронологическом, а на который они себя чувствовали. Ответы варьировались в диапазоне от двух до пятнадцати. Позже, когда мы с котерапевтом анализировали сессию, мы увидели, что каждая женщина «чувствовала» себя на тот возраст, в котором, в пределах одного-двух лет, она сама подверглась сексуальному насилию, и в котором подверглась сексуальному насилию ее жертва. Девятнадцатилетняя женщина, которая говорила «мне два года», была изнасилована еще совсем маленькой, и сама совершала сексуальное насилие по отношению к соседскому двухлетнему мальчику. Восемнадцатилетняя, которая в приступе ревности изнасиловала четырнадцатилетнюю девочку разбитой бутылкой из-под колы, подверглась групповому изнасилованию, когда ей было 12 лет, что причинило значительные повреждения ее гениталиям. Ее брат, участвовавший в изнасиловании, организовал его, чтобы утвердить свои лидерские позиции.
Все женщины в группе вначале хорошо защищались и от себя, и друг от друга. Поскольку люди, совершившие сексуальные преступления против детей, составляют низшую ступень иерархии в любой тюрьме, они ждали, что я и мой котерапевт будем относиться к ним так же, как некоторые сотрудники тюрьмы и многие заключенные – с презрением, насмешками, враждебностью и противостоянием. Вместо этого их встретили свободой говорить обо всем без осуждения со стороны меня или моего котерапевта. Постепенно они перестали защищаться, и многие из них плакали, когда начинали говорить о своей жизни – не о том, как попали в тюрьму, а о своем мучительно болезненном детстве. Постепенно они смогли даже отгоревать потерю своих детей, позволив себе почувствовать привязанность первый раз за все время участия в группе.
Некоторые из женщин говорили, что хотели бы, чтобы я или мой котерапевт были их матерью. Одна женщина, попавшая в тюрьму за то, что застрелила своего спящего мужа, просила меня держать ее, пока она плакала. Ее забрали у ее родителей после того как ее изнасиловал отец, жила во многих приемных семьях и вышла замуж за жестокого мужчину старше себя. Другая женщина, которая насиловала мужчину с задержкой в развитии, и которую часто отправляли в одиночную камеру за ее эмоциональные взрывы, рассказала, что наконец узнала, что значит чувствовать, что тебя любят. Не пережив этого чувства глубокой связи с нами, эти женщины наверняка продолжили бы насилие в отношении других, независимо от того, сколько часов они бы провели в терапии. Эмпатия – критически важный элемент в снижении рецидивов, и невозможно предписать ее или обучить ей. Она должна быть пережита вначале от другого человека. Только тогда она может стать основой для контроля за своим поведением в обхождении с другими.
Я помню сессию, на которой я супервизировала сотрудницу службы опеки, которая явно демонстрировала, что происходит, когда мы теряем способность устанавливать контакт и эмпатизировать клиентам. Клиентка, Корин, временно лишилась прав на своих двух детей, в отношении которых совершал сексуальное насилие бойфренд Корин, и их передали в приемную семью. Софи, моя супервизантка, также мать двоих детей, была расстроена неспособностью Корин следовать предписаниям судьи, которые бы упростили возвращение ей детей. Она редко их навещала, а когда приходила, играла с ними очень мало.
На консультации Корин не смотрела в глаза и, скрестив руки, говорила: «Какое вам дело до того, хожу ли я к моим детям? Я могу уже их отпустить, потому что судья в любом случае их у меня заберет».
Софи раздраженно воскликнула: «Да что ты вообще за мать? Почему ты не борешься за своих детей?»
В этой точке я позвала Софи на встречу со мной и членами ее команды за односторонним зеркалом. Я сказала ей, что я вижу и слышу ее раздражение, и что я верю, что Корин реагировала в защитной, сопротивляющейся манере из-за того, что ее пугала позиция Софи. Я попросила ее, как бы это ни было трудно, найти что-то, что она могла бы любить в своей клиентке.
Сквозь зубы Софи сказала: «Я хочу наорать на нее, а не любить ее!»
Но коллега Софи напомнила ей, что всего несколько недель назад Софи сочувствовала Корин, когда узнала, что ее бойфренд критиковал ее за ее вес, так же, как муж Софи критиковал ее саму, оставляя ее чувствовать себя непривлекательной и нелюбимой. В этот момент я попросил Софи закрыть глаза, успокоиться и сфокусироваться на любом переживании сочувствия, которое она может найти к Корин. Затем она вошла обратно в комнату.
Тон всей сессии мгновенно изменился. Софи спокойно сказала: «Я могу понять то, какой болезненной и ужасной может быть сама мысль о том, чтобы потерять твоих детей навсегда. Это разбивает сердце даже когда просто думаешь об этом. Мы можем вернуть тебе детей, если ты мне доверишься. Я здесь чтобы помочь тебе, а не сделать тебе больно».
Со слезами в глазах Корин ответила: «Я постараюсь. Я не хочу потерять детей».
Вскоре они вместе планировали визиты Корин к детям, которые все учащались в течение следующих недель. И хотя были и временные препятствия, это была на моей памяти самая ясная демонстрация идеи о том, что искренняя эмпатия – главный антидот против сопротивления клиента.
Эффективная терапия требует от нас, чтобы мы отслеживали в моменте одновременно и наши внутренние состояния, и состояния наших клиентов. Как только мы становимся реактивными или осуждающими, мы легко можем потерять хрупкую связь, которую удалось создать. С нами со всеми это происходило, когда мы слушали клиента, одновременно обдумывая цепочку наших следующих фраз, чувствуя, как наше дыхание становится все более поверхностным, а средце бьется быстрее. Когда я начинаю идти в этом направлении, я говорю себе: «Ларсон, притормози», я научилась делать так, чтобы подать себе сигнал и углубить дыхание. Когда мои мозг и тело успокаиваются, я становлюсь способной возобновить процесс отслеживания своих ощущений и увеличиваю восприимчивость к клиенту.
Многие люди на спектре правонарушителей никогда не совершали преступлений. Сюда входят нарциссы, чьи раны не позволяют им выйти за пределы собственного опыта, и цивилизованные психопаты, которые были эмоционально заброшены в детстве. Грег, хорошо образованный и успешный корпоративный управляющий, был примером такого высокофункционального клиента. Он обратился ко мне, потому что находился в процессе тяжелого развода и хотел, чтобы я помогла ему сохранить опеку над его дочерью. Спокойный и невозмутимый, он не был человеком, которому легко просить о помощи. И хотя он разводился второй раз, выглядело так, будто он избавляется от старой машины. У него были отстраненные отношения с двумя его взрослыми детьми, с которыми он почти не виделся после развода с первой женой. И хотя он казался в какой-то степени привязанным к своей десятилетней дочери, я не была уверена, что его забота была искренней, или он просто хотел платить меньше алиментов своей будущей бывшей.
Чтобы посмотреть, могу ли я преодолеть его диссоциацию, я сказала: «Расскажите мне о том, как ваше сердце разбили в первый раз».
Смотря на меня отстраненно, Грег рассказал о том, как в детстве он с семьей регулярно проводил лето в дачном домике в деревне. Его мама оставалась с ним и его старшими сестрами, а отец приезжал на выходные. Однажды в субботу днем он смотрел как его родители уезжают, не предупредив и не сказав, куда. Его сестры вскоре ушли к друзьям в соседний дом, и оставили его одного. Он играл с канистрой бензина и случайно поджег ее. Охваченный огнем, он закричал и побежал к соседскому дому, и его отвезли в местную больницу с сильным ожогом ноги. Во время его восстановления, которое длилось месяц, его пару раз в неделю приезжал навестить отец после работы, но его мать не приехала ни разу. В то время Грегу было девять.
Он почти не показывал чувств, когда рассказывал мне об этом. Затем он поднял штанину и показал крупные шрамы, оставшиеся с того случая. «Какие большие шрамы», - сказала я. «Но они ничто в сравнении со шрамами на вашем сердце от того, что ваша мать оставила вас после такого жуткого опыта». Я сказала ему о том, как мне грустно от того, через что он прошел, не только в связи с физической болью от ожогов, но и в связи с одиночеством в больнице в таком маленьком возрасте. Он едва отреагировал на мои слова.
Несколько дней спустя, впрочем, когда я была в отпуске в другом штате и не могла встретиться с ним, Грег позвонил мне. «Мне так больно», - плакал он. «Я не могу вынести этого. Мне кажется, я сойду с ума».
Я соединила его глубокую боль и горе с нашим разговором о его ожогах и восстановлении в одиночестве – он сам не видел этой связи. «Когда вы были ребенком, одиноким и без поддержки, вы отключали свои чувства, чтобы справить так, как могли», - сказала я. Еще я сказала, что его тело наконец выражает забытые чувства его-девятилетнего. Это немного успокоило его, и он согласился обратиться к сестрам за поддержкой. Когда мы снова встретились, я продолжила связывать его ранний опыт брошенности с его историей о неспособности полноценно привязываться к его детям или женам. Он продолжил разделять свое давнее горе со мной, особенно его болезненное отчуждение от его уже умершей матери.
Когда он научился настраиваться на себя и свои отношения со мной иным способом, Грег решил, что хочет поправить отношения со своими взрослыми детьми, от которых он годами отстранялся. В ходе встреч со своей старшей дочерью он столкнулся с ее гневом и горем в связи с тем, что его не было в ее жизни. Когда он решил стать снова частью ее жизни, они согласовали план, по которому будут видеться, и придерживались его. С тех пор прошло несколько лет, и его дочь, которая ранее казалась нецелеустремленной и незаинтересованной в привязанности к кому-либо, закончила колледж, нашла хорошую работу и начала осмысленные отношения с человеком, который заботился о ней.
Наладить связь с сыном оказалось не так легко. Все еще испытывающий горечь от того, что его оставили после развода с его депрессивной матерью, молодой человек гневно отверг попытки отца к воссоединению. Тем не менее, Грег продолжал пытаться, часто просто оставляя сообщения для своего сына, говоря, что думает о нем. На это ушло несколько лет, но однажды сын Грега позвонил ему и договорился пообедать в ресторане. Когда они уже уходили, он первый раз на памяти Грега сказал «Я люблю тебя, папа».
У меня было много клиентов, которые вначале открывались мне, и затем другим людям из своего окружения, соединяясь с болью из прошлого, от которой они отгораживались. Некоторые вопросы помогают людям найти путь к тому, чтобы обнаружить, что их эмоциональное омертвение связано с болезненными событиями, произошедшими с ними. Это вопросы «когда вы решили, что больше так больно вам никогда не сделают?», и «сколько вам было лет, когда вы знали, что вам все время надо быть настороже?», и «вы помните первый раз, когда ваш мозг убрал вас из пугавшей ситуации?» Я постоянно поражаюсь тому, что даже мои наиболее диссоциированные клиенты часто точно знают, когда это произошло. Обычно они выплескивают свою историю, на которую я отвечаю искренней эмпатией и грустью. Затем я жду. Иногда это занимает минуты, чтобы клиент эмоционально соединился и разразился плачем; иногда это занимает дни и недели. Иногда даже приходится возвращатсья к этому опыту несколько раз. Но отдача работы с травмой – видеть, когда связь с прошлым восстановлена, как заблокированный процесс нормального развития может перезапуститься.
Люди, который были травмированы в детском возрасте, продолжают испытывать глубокий стыд, веря, что плохие вещи, которые случились с ними, - их вина. Но это глубоко укорененное убеждение было средством выживания в их ранние годы. Если ребенок верит в то, что проблемы из-за него, а не из-за его родителей, у него, вероятно, больше шансов на то, чтобы быть накормленным, иметь кров, и сохранить семью, чем если он будет противостоять им. Учитывая это, одна из наиболее сильных интервенций в отношении детей, травмированных в ходе их развития, это позитивный рефрейминг, который позволяет почти любое поведение, насколько бы странным или саморазрушающим оно ни было, понять в контексте их раннего опыта.
Недавно меня попросили о консультации в связи со сложным случаем заключенного по имени Льюис, который постоянно разрывал себе живот всем, что он мог найти, и вызывал инфицирование, заполняя рану чем-то грязным, включая человеческие фекалии. И хотя администрация тюрьмы организовала его лечение, когда он возвращался в камеру, он разрезал швы и повторял попытки инфицировать рану. Некоторые люди из руководства предполагали, что его самоповреждающее поведение было нацелено на то, чтобы дать ему время побыть вне одиночной камеры, где он проводил 23 часа в день почти без общения с другими людьми, но сообразительный тюремный психолог предположил, что проблема куда глубже, чем попытка выйти из камеры.
После прочтения папки с его делом толщиной в несколько дюймов я попросила о личной встрече с Льюисом. В записях было указано, что его мать, которая забеременела им в результате изнасилования, уделяла ему мало внимания, пока не отказалась добровольно от родительских прав, когда ему было шесть. Впоследствии его отправили в приемную семью, где он подвергался физическому насилию. Дальше он попал в исправительное заведение, где старшие мальчики насиловали его. С тех пор он попадал в исправительные учреждения для малолетних за мелкое хулиганство, магазинные кражи, угон машин, мелкое воровство и даже кражу со взломом.
Когда я пришла в тюрьму на встречу с Льюисом, он казался готовым говорить. После того как я сказала, что много о нем прочитала и мне было грустно в связи с его травматичной историей, я спросила, можем ли мы поговорить о его самоповреждении. Выбор, говорить или нет, кажется, понравился ему. Я спросила о том, была ли это попытка избежать эмоциональной боли, переводя ее в физическую, что обычно для самоповреждающего поведения.
Льюис посмотрел на меня озадаченно. «Совсем нет», - сказал он. «Я делаю это потому, что пытаюсь вернуться к жизни». Он объяснил, что через три месяца заключения он чувствовал себя мертвым – и это было невыносимо. Путем проб и ошибок он пришел к тому, что требуется существенное физическое воздействие, чтобы вернуть его в его тело. «Это как проснуться», - сказал он. «Когда настолько больно, что ты точно знаешь, что ты не мертв».
Таким образом я формулирую все самоповреждающее поведение моих клиентов – они принимают экстраординарные меры к тому, чтобы сделать что-то для себя и выжить, физически ассоциируя или диссоциируя эмоциональную боль, которая оказывается нестерпимой, как это было и в случае Нейта. Несмотря на то, что он был осужден за убийство жены и сына, Нейт был образцовым заключенным, соблюдал все правила тюремной жизни и нравился тюремному персоналу. В течение двадцати лет заключения, впрочем, он всегда говорил, что убьет себя, когда выйдет на свободу. Учитывая его приближающееся освобождение, персонал обратился ко мне в тем, чтобы я попробовал помочь ему выйти из тюрьмы с желанием жить.
После того как однажды утром я побывала на терапевтической группе с Нейтом и послушала обсуждение внутри группы в течение часа, я вслух заметила, что Нейт молчит.
«Да, он никогда не говорит», - сказал один из заключенных.
«Ты хотел бы чем-то поделиться?» - спросила я Нейта прямо. «Я была бы признательна, если бы ты что-то сказал о себе».
Нейт сказал, что вырос в резервации коренных американцев, окруженный насилием и алкоголизмом. Когда он был молодым, его отец, брат и несколько членов его расширенной семьи погибли преждевременной насильственной смертью. Когда он застрелил своих жену и сына, он узнал, что его матери, единственному оставшемуся у него в живых родственнику, диагностировали терминальную стадию рака. «Я просто с ума сошел», - сказал он. Затем, отводя взгляд, он прошептал: «Я должен умереть за ужасную вещь, которую я сделал».
Я какое-то время молчала, и затем сказала Нейту, что я могу понять, почему он сделал то, что сделал. Смерть унесла почти всех в его жизни, кто был ему близок, и он не позволил ей поступать так и дальше. «Ты пытался победить смерть и овладеть ею, взять ее под контроль», - сказала я.
Заключенные вокруг запротестовали, считая, что я говорю Нейту, что это нормально, что он убил свою семью. Но я сказала им, что я не оправдываю его действия; скорее я просто объясняю, что то, что он сделал, имеет смысл в контексте истории его жизни. Группа продолжала возражать. Нейт молчал.
Позже в тот же день мне сказали, что Нейт истошно кричал в своей камере, то в ярости, то в горе. Это был первый раз, когда персонал видел, как он выражает такие чувства, и они были обеспокоены. Я сказала им, что Нейт наконец почувствовал все невыраженное горе и ярость, которые он копил всю свою жизнь, но никогда не давал себя их выразить из-за большого стыда перед тем, что он сделал. Я посоветовала им поддержать его и продолжать следить за его безопасностью до тех пор пока его эмоции не стихнут. Три месяца спустя его выпустили из тюрьмы. Год спустя он был все еще жив.
Сказав Нейту и другим членам группы о том, что его история имела смысл – да, даже самая ужасная ее часть, где он убивает свою семью, - я не оправдывала его поведение и не давала ему карт-бланш потому, что он сам был травмирован. Вместо этого я помогла ему сделать первый необходимый шаг навстречу его опыту абьюза и заброшенности, я сделала возможным, чтобы он принял ответственность за боль и страдания, которые он причинил другим.
Работа с людьми с расстройствами личности требует от нас сталкиваться с феноменом диссоциации, способом мозга защитить себя от переживания разрушения в связи с постоянным охватывающим чувством опасности и неизбежной катастрофы. Диссоциация во всех ее формах имеет целью выживание для тех, кто был травмирован в ходе раннего развития, но она также ведет к мертвым точкам в развитии – зонам, застывшим во времени, связанным с детским опытом травмы.
Поскольку эмпатия развивается через безопасную привязанность и сонастроенность, дети, пережившие насилие и/или заброшенность, могут никогда не узнать, как использовать собственные болезненный опыт, чтобы понять, каково человеку, проходящему через подобный опыт. Они могут вырасти без внутренних тормозов, не дающих причинять боль и вред, или, как это обычно называется, без совести. В то время как большинство людей способны делать больно другим, включая тех, кого они любят, людям с расстройствами личности не достает базовой способности распознавать болезненное влияние их действий на других, и они страдают от неспособности почувствовать вину или раскаяние. Эти дефициты развития разделяют клиентов, непосредственная терапия которых легче, и тех, кто нуждается в более медленном, восстановительном подходе.
Когда я описываю свою работу, люди часто спрашивают меня, как мне удается сделать так, чтобы преступники взяли на себя ответственность за боль и страдания, которые они причинили. Моя ответ – это не такая трудная задача, когда их омертвевшие зоны развития оживают. Чтобы это произошло, впрочем, они должны пережить мою надежную сонастроенность и эмпатию по отношению к ним в терапевтических отношениях. В конце концов, человек не может развить способность к ответственности, не имея опыта получения заботы и эмпатии от других людей. Как только эта способность развита, переживание внутреннего омертвения может быть трансформировано, позволяя человеку сфокусироваться на переживании горя от потерь, которые он раньше никогда не осознавал.
Другими словами, соединяясь с людьми, которые совершили ужасные вещи, я не освобождаю их от ответственности. Наоборот, я возвращаю их в сообщество людей и делаю возможным для них на самом деле взять ответственность за вред, который они причинили. Только когда эта граница пройдена, они могут испытать раскаяние, искренне принести извинения, попросить прощения и, если это возможно, - компенсировать вред.
Разумеется, работа с людьми с личностными расстройствами не для всех. Она требует способности присутствовать в настоящем моменте, в течение продолжительного периода, растапливать сопротивление и развивать новую схему привязанности. Без этого любое изменение в поведении будет искусственным представлением, а не интегрированным изменением. Это работа для терапевтов-динозавров (имеется в виду поколение, ориентированное на построение терапевтических отношений), которые готовы быть открытыми, сострадательными, неосуждающими и часто уязвимыми с людьми, от которых мир предпочел бы быть подальше. Тем не менее, нейронаука подтверждает то, во что верили все это время терапевты-динозавры: как и в родительстве и других видах осмысленных человеческих отношений, не существует короткого пути к настроенности и эмпатии, которые лежат в основе эмоциональной связи и исцеления».
Статья Ноэль Ларсон для Psychotherapy Networker (перевод Иван Стригин).
Источник: When victims victimize others