Так вот, к вопросу о вещах и вещизме. Я их, вещи, нежно люблю. Не выбрасываю и не отдаю своей старой одежды. Потому что шью ее сама и всегда из лучших тканей, по лучшим журналам, привыкаю к ней. Люблю и другие вещи. С грустью вспоминаю многие годы, что именно пришлось при переезде оставить из мебели, посуды. У меня в голове всегда много проектов переделки моих старых вещей в новые. Что-то я и реализую, остальное пока хранится в памяти. На днях, проходя мимо соседнего подъезда, увидела вынесенный за ненадобностью диванный матрас. Что-то, а именно, исключительной красоты золотистый чехол с дыркой на видном месте, заставил меня остановиться и, оглядываясь, приняться за дело. После стирки у меня образовался рулон шелка, который, наконец-то решает проблему создания нового чехла для дивана. Решает в смысле по оттенку цвета. Я не могла найти именно такой золотисто-желтый светящийся шелк. Я всегда была такой, Мне нравятся материальные предметы, объекты вещного мира, особенно же те из них, что стали с недавнего времени называться «текстиль». А я их всегда называла « тряпочки». И вот свой еще детский восторг от тряпочек всегда помню. Моя мама брала меня с собой, когда шла на примерку к портнихе. Ах, такие там были новые, пестрые, креп-де-шиновые и всякие другие эти тряпочки. Мне дарили оставшиеся от раскроя клинышки - тогда носили прилегающие платья с юбками- многоклинками. Дома был праздник – я из них конструировала кукольные наряды. Помню лето у бабушки и дедушки, без родителей, которые меня привезли и уехали домой, на работу. Моя троюродная что ли сестра, Света, показывает мне своих кукол и их наряды. О, это восхитительно - много шелка и бархата, мне он особенно нравился своей нежностью и красивыми переливами… Свернутые, в коробочке и уже надетые на пузатых розовых целлулоидных пупсов юбочки и платья с неотделанными краями. Это восторг. И мне хочется такое же, нежное, бархатное. Но мне все же хочется не совсем этого, хочется лучше, как я теперь понимаю, мне хотелось «ансамбля», одежды в гармонии и союзе отдельных предметов. Мне уже вообще-то одиннадцать, что ли. Так примерно. А хочется тоже приодеть свою куклу – голубоглазую, с белокурыми волосами. Бабушка мне ее подарила в прежний приезд. У меня такой не было раньше. Мама ерундой не занималась, она работала весь день. Вечером она готовила на керосинке немудреный ужин и до сна вышивала гладью ромашки на наволочке для подушки. А отчим тем более был равнодушен к куклам. Мне же казалось поэтому, что, во-первых, это что-то не очень хорошее - хотеть куклу с закрывающимися глазами и «настоящими волосами», а во-вторых, казалось, что стоит она невероятных каких-то денег, и если ее купят, семья останется голодной. И не один день. Экономическое воспитание приветствовалось в нашей семье. Хорошо помню, что когда в шесть лет я потеряла розовую атласную ленту из плохо заплетенной косы, приемный мой папа отправил меня ее искать неизвестно где, так как я ее потеряла на улице, где-то. Событие случилось в обед, а нашли меня в сумерках, на берегу озера, где мы с детьми днем купались, я все искала и искала ленточку. Не помню, как мы дошли, помню, что родители мои вели меня с обеих сторон за руки и ругались уже по дороге. Родители – в составе настоящей и приемного - продолжали орать дома, а я уже спала под этот крик. Образовалось два направления в педагогике. Оба – неблагоприятные для приобретения игрушек. Так куклы настоящей и не было. Бабушка-то, видимо, задумалась о том, чтобы я настоящей «куклы» слишком рано не захотела, вот и купила мне уже в десять что ли на сэкономленные на хозяйстве деньги мою сказочно красивую кукольную дочку. Белокурую и голубоглазую, как и сама моя еще молодая и красивая бабушка. И деньги она собрала с моей помощью. Тайком от деда и моих родителей мы с ней продавали яблоки из своего сада на базаре. Дела шли. И вот в прошлогодний мой приезд появилась Лена. Глазки у нее через год все еще закрывались, а одежка, за исключением белых, обклеенных кружевами панталон, пришла в негодность после моей первой стирки по типу «намыль и потри», как учила мама. Я намылила и потерла – куклино пестренькое платьице «село» и больше не налезло. А панталоны я догадалась не мочить, так как кружево было все же приклеено, а не пришито, вот они и сохранились. Я была у бабушки в гостях все лето, тряпочек у меня с собой не было. Кукла гуляла у меня в грязновато-белых панталонах. Стыдно что-то просить – этому меня тоже научили. Хочется, не хочется - не проси. Но Светка сама догадалась дать мне часть своих сокровищ, не самые, конечно, красивые, но пригодные для моих творческих замыслов вполне. К вечеру Лена гуляла в длинной бархатной юбке и белой кружевной кофточке- кимоно. Края я подвернула и незаметно подшила. Из собранных в парке под дубом желудей выдолбила туфельки-лодочки и завязала бантиками. Белокурые волосы собрала в «бабетту» и закрепила шпильками, вложив внутрь полоску поролона. Лена преобразилась и повзрослела. Бабушка удивилась и сказала не «молодец», как изредка говорили мне дома, а «шарман», как говорила только она, когда ей что-то нравилось. Когда к вечеру пришел с работы дед, она и ему показала. Они посовещались, и он дал ей денег, сколько-то там свернутых бумажек – трех и пятирублевого достоинства. И на следующий день мы пошли не на базар, а в магазин. И купили мои первые новые, а не перешитые из взрослых «тряпочки» - отрез легкой розовой летней ткани с серебристой ниткой и белую простую ткань на школьную летнюю кофточку. Платье состоялось уже через два дня- розовое , с юбочкой- солнцем, красивым фигурным вырезом-«каре» и бантом на левом плече. Ведь бабушка была та еще мастерица. Она брезгливо поджимала губки, когда ей привозили на лето детей – «на переделку», как она шутила. Меня она первым делом тщательно купала, мыла волосы и заплетала как-то особенно косу- так, что она никогда сама не расплеталась и ленточку не приходилось искать на сумрачном берегу реки. Вместе с нами прибывал обязательно изрядный тючок «тряпочек», состоявший из папиных и маминых вещей, или отслуживших свой век, или просто загубленных стиркой по маминой методе «намыль и потри», – рубашек, платьев, пиджаков и пр. и пр. Она только ласково просила мою мать: «Ты, Женечка, распори все, только не стирай, не стирай, пожалуйста. Я сама постираю». Ей доставлял истинное удовольствие сам процесс «прикидки» что из чего можно сделать и как украсить. Банты, рюшки, оборочки, защиты, вязаное кружево приветствовались, но плохо выдерживали последующее испытание маминой стиркой, когда я возвращалась «после переделки» в родной дом. Из именно что «тряпочек» она шила на своей дореволюционной машинке по имени «Зингер» всю свою жизнь себе и своим трем детям, а потом уже и нам, ее трем внукам. Братьям моим– «ковбойские» рубашечки в клетку с нагрудным единственным карманом, а мне – школьные кофточки в рюшках и защипах и клешеные юбочки. В мои же обязанности входило закреплять и обрезать нитки. И еще читать вслух. Читала я и вслух и «про себя» с пяти лет. Эти два занятия- шить и читать делали совершенно неощутимыми многие неприглядные стороны моего детства.
В новом розовом восхитительном платье я пошла с бабушкой в кино, на только что появившийся на экранах американский фильм по роману «Война и мир» в центральный кинотеатр города. Ей хотелось «на людей посмотреть и себя показать». Здесь я влюбилась в Наташу (в облике Одри Хэпберн, конечно же) и «сняла фасон» и с ее греческого покроя платья-ампир. В большом зеркале в холле кинотеатра я увидела сказочно красивую девочку и не узнала себя впервые в жизни. Я долго разглядывала незнакомую красотку, и бабушка мне, улыбаясь, не мешала. Когда я училась в пятом классе, на выпуске маме вручили мою «положительную характеристику». Там было написано буквально следующее: «всегда приходит аккуратная и чистая в школу» Видимо, рюшки и создавали такое постоянное положительное впечатление о личности, в общем-то не особенно и аккуратной. А вот летнее платье из новой ткани было у меня первым. Так что для меня выбросить какую-то тряпочку было бы предательством лучших традиций семьи, немыслимо и святотатственно. Я их всю жизнь люблю- эти купленные на честные трудовые и поэтому такие небольшие деньги «тряпочки». На первом курсе университета я была одета прекрасно- в темно-бежевое платье с рукавом-реглан, изготовленное мною собственноручно из старого маминого китайского макинтоша. Тогда, в шестидесятые,- все «китайское» справедливо для тех лет воспринималось как отличное. Макинтош был несминаемым, шелковистым, чистошерстяным. В это примерно же время я умолила бабушку дать мне несколько уроков вязания. После этого у меня выросли крылья, я познала подлинную свободу творчества. Я связала свое первое платье - голубое, с косами. На него оглядывались на улице, по выражению лиц девочек-однокурсниц я поняла многое в этой жизни. Дальше пошли свитера и вязаные юбки. В желтом берете с широким ободком я была без всякого моего ведома и согласия воровски сфотографирована и обнаружила эту фотографию в витрине фотоателье в центре нашего города. Вдохновленная моими немыслимыми успехами, мама разрешила мне тратить часть стипендии на нитки и ткани. Александра Вячеславовича уже с нами не было, и мы развернулись по полной программе. Ибо я стала шить ей тоже. Она приоделась у меня в летнее платье прямого силуэта – черное с красными маками. Я связала ей бежевый кардиган с карманами и поясом. Эти навыки и привычка постоянно обдумывать какую-нибудь швейно-вязальную идею спасли меня с дочкой, когда наступили те времена, которые называют «черный день». Про черный день все это и пригодилось. Не было ни работы, ни денег. Мы шили на заказ и вязали тоже. Дочка, радость моя, без всяких курсов вообще без какого-либо специального обучения превзошла меня во всех умениях. На вырученные деньги покупали продукты первой и последней необходимости– хлеб, масло , овощи и молоко. Людям ведь необходимо во что-то красивое одеваться во все времена, даже в начале 90-х годов, даже в горячих точках.
Когда она теперь приезжает ко мне с детьми, я стараюсь ей купить все, что мне самой нравится: ей, я знаю, это тоже понравится. И покупаю больше всего – «тряпочки» , и нитки тоже покупаю. Вот вижу, как она своими тоненькими ручками, тоненьким серебряным крючком вяжет белый квадратик из «бамбуковых» ниток. И к концу отпуска накидывает мне на плечи белоснежный палантин. А я дарю моей внучке комплект- фиолетовый берет с брошью-цветком и длинный шарф из французской чистошерстяной пряжи. Просто потому, что внучке идет фиолетовый цвет, как мне идет белый. Мой суровый и сугубо положительный, как Александр Вячеславович, зять обычно не замечает ничего, что не входит в понятие «вещественные доказательства» или «улики». Вот они ему и были предъявлены, когда дочь появилась на корпоративной вечеринке в платье итальянского небесного шелка собственного пошива. Просто платье, прямое и все. «Скромное и приличное»- по выражению моей мамы. Закрытое и длинное. Но улики были налицо. Розовый огромный цветок на спинке и длинный разрез- и все, и точка. А он с удивлением вечером изрек- да ты там самая была красивая, мне начальник сам сказал. Ну, уж если начальник…
Этот полулегальный для строгих советских времен ген вещизма – плюшкинизма, неведомо откуда явившись, бродит в нашем роду неведомо сколько уже поколений. Передается в той или иной степени в каждом последующем. Но только в поколении моих внуков он, этот ген творчества, достиг пика, передался и по женской и по мужской линии и, кажется готов «легализоваться»-таки , наконец. Внук мой восьмилетний плетет и вяжет, шьет и клеит, варит с матерью мыло разных сортов. А внучка… с ней-то и связана надежда на легализацию гена. Тут разговор особый. Окончив с отличием художественную школу параллельно с основной, она осмелилась произнести слово «дизайнер». Вовремя, так как зятю нужно было время, чтобы привыкнуть к тому, что профессия юрист не наследуется и вообще не является единственной в мире.