Люди, пережившие сталинизм, часто рассказывают, как искренне заблуждались в те годы, и как постепенно прозревали в Оттепель. Вот и я порой задумываюсь о том, насколько соответствовали дореформенные представления людей моего круга тому, что случилось с Россией за последние лет 30. Не пора ли раскрыть, наконец, эти «тайны»?
И вот, когда вчера мы сидели с Алексей Молдавский (Alexey Moldavsky)и Francesca Legittimo за чашкой чая разговор зашел именно об этом. О том, насколько мы представляли на рубеже 1980-х—1990-х гг., что переход к новому миру не может быть одномоментным, и что прошлое еще долго будет тянуть нас к себе. Пришлось удариться в воспоминания.
Конечно, всякие штампованные представления, будто гайдаровские реформаторы, мол, начитались западных книжек и думали, что рынок все вмиг по местам расставит, — это глупость. Представления о сложности перехода были, но, что интересно, они сильно отличались от того, как все сложилось на деле в путинской России.
Надо выделить два важных момента:
Во-первых, каждый советский интеллектуал со школы знал об опыте революции. А хороший интеллектуал менял знак «плюс» на знак «минус» и неизбежно задумывался о том, что в момент перехода страну может разнести социальный взрыв. Хороший интеллектуал понимал, что рыночные реформы для многих на первых порах будут тяжелым шоком, и далеко не все его будут спокойно переживать.
Во-вторых, экономисты, анализировавшие зарубежные реформы, задумывались, кроме того, еще об одной вещи. Опыт ряда латиноамериканских государств, хорошо описанный учеными в США, показал, что ответом на массовое недовольство может стать экономический популизм. Власть печатает деньги и раздают их недовольным, что порождает высокую инфляцию, которая приводит к параличу экономики. И этот бардак длится до тех пор, пока какой-нибудь генерал не наведет порядок.
Вот этого мы и боялись. Как минимум — социального взрыва, который вызовет популизм властей и паралич экономики. Как максимум — социального взрыва, сметающего демократическую власть, и возвращающего бразды коммунистам с их административной экономикой и репрессиями против тех, кто борется за рынок. То есть мы понимали, что общество будет тяжело адаптироваться к переменам, но вот с формами адаптации сильно напутали.
Реальный опыт «лихих девяностых» показал, что представления о радикальной левой революции, вынесенные из школьных учебников, были неверны. Много лет спустя, изучив современные теории революции, я понял, что для повторения событий 1917 г., должно было сойтись много разных обстоятельств, и вероятность такого схождения невелика. А вот популизм латиноамериканского типа у нас возник моментально: как будто люди типа Геращенко или Сосковца из книжек все списывали.
Настрадавшийся от «шокотерапии» народ стали ублажать деньгами, и тут же вошли в инфляцию, парализовавшую экономику.
Лично я, каюсь, настолько не верил в способность наших властей осуществлять разумные антиинфляционные действия, что, когда Чубайс в 1995— 96 гг. загнал все же рубль в валютный коридор, для меня этот успех стал неожиданным.
Правда, в августе 1998 г. его политика потерпела фиаско, и я (как многие мои коллеги) снова стал ждать безумного популизма, тем более что правительство Примакова было левым. Я внутренне готовился годы, если не десятилетия, жить в инфляционном хаосе, и когда экономика стала с 1999 г. стабильно расти в условиях сравнительно низкой инфляции на фоне резко упавших реальных доходов населения (которое еще и благодарило дедушку Примакова за свое спасение), это вновь стало для меня неожиданностью. Народ оказался намного спокойнее, чем мы ожидали.
И вот когда уже все стали радоваться тому, что адаптация к рынку заняла лишь десятилетие, а не столетие, Путин стал проводить имперскую политику, а наш спокойный народ с радостью ее поддержал. Это опять было неожиданностью, поскольку расходилось с нашими представлениями о рациональных действиях человека, и о том, что народившийся средний класс такого поворота не допустит. Это, кстати, признал Гайдар на первых страницах своей «Гибели империи», передав фактически и мои мысли.
Таким образом, я бы сказал, что в наших ожиданиях длительной адаптации общества к реформам, мы оказались хорошими экономистами и политологами, более-менее правильно поняв суть популистских угроз.
Но мы не понимали массовой психологии, мы не понимали «спроса» на иррациональное поведение, которое возникает в определенных обстоятельствах. Да и в исторической социологии мы оказались слабоваты, сильно напутав с угрозой революции.
Возможно, это — одна из причин, по которой я теперь плотно занялся исторической социологией.