Я вижу вновь один и тот же сон: Зимы начало, снег лежит неровно. Вокзал. Гудки. Пустеющий перрон. Стоят они, чуть сгорбившись, безмолвно. Они, давно ушедшие от нас, В миры иные, в неба измерение, Я отдала бы многое сейчас, Чтоб на минуту, на одно мгновение В далёком прошлом очутиться вдруг, Услышать голос папы и, быть может, Его прикосновенья тёплых рук Мне ощутить на тонкой детской коже. Я отдала бы многое за то, Чтоб вновь заботу бабушки Марии Почувствовать. И строгий, властный тон - "Не трогать банки на зиму с вареньем!"... Вокзал. Перрон. Безмолвные они, Чуть сгорбившись, смакующие вечность, Стоят. Вокруг огни, огни, огни, Сверкая, их уносят в бесконечность.
Я вижу вновь один и тот же сон:
Зимы начало, снег лежит неровно.
Вокзал. Гудки. Пустеющий перрон.
Стоят они, чуть сгорбившись, безмолвно.
Они, давно ушедшие от нас,
В миры иные, в неба измерение,
Я отдала бы многое сейчас,
Чтоб на минуту, на одно мгновение
В далёком прошлом очутиться вдруг,
Услышать голос папы и, быть может,
Его прикосновенья тёплых рук
Мне ощутить на тонкой детской коже.
Я отдала бы многое за то,
Чтоб вновь заботу бабушки Марии
Почувствовать. И строгий, властный тон -
"Не трогать банки на зиму с вареньем!"...
Вокзал. Перрон. Безмолвные они,
Чуть сгорбившись, смакующие вечность,
Стоят. Вокруг огни, огни, огни,
Сверкая, их уносят в бесконечность.