29.06 – день алкоголизма, обиды и астмы
Когда на улице около тридцати градусов, а то и выше, я всегда просыпаюсь мокрый, как слизень. Это не моя фраза, я услышал ее от своей знакомой, Даши Шулягиной, которая работает официанткой в «Кофемане». Я помню, когда мы познакомились, было жутко неловко попадать на ее смены, но потом это прошло. Мы оставляли ей чаевыми рублей двести, она говорила, что мы оплатили ее вход на «Декадент» и «Нормальные лекции». В каком-то смысле это было именно так.
В этот день мы должны были ходить по центру и присматривать пустующие исторические здания для центра современной культуры. К слову, если я решил быть совсем откровенным, то нужно рассказать, как эта идея вообще появилась. Когда я только начинал делать литературные вечера «Декадент», я и не думал, что всерьез буду заниматься культурой. Хотя мне и сейчас кажется, что я ей не занимаюсь, а скорее саботирую и дискредитирую. Литературные вечера были способом удовлетворить свое тщеславие, почитать кому-нибудь, послушать, как тебя хвалят. Но особо не хвалили, потому что в то время, а это 2015 год, я писал абсолютно ужасные стихи с невероятно банальными рифмами, скачущим ритмом и вообще слабые. До сих считаю, что решение бросить писать стихи было самым правильным в моей жизни, хотя периодически на меня что-то находит, и я снова возвращаюсь к этому и пытаюсь написать какие-то строчки, но ничего не выходит. Вообще быть поэтом мне казалось более интересной ролью, чем быть прозаиком. Поэт – что-то романтичное, легкое, пьяное и молодое. Прозаик – что-то скучное, грузное, занудное, долгое. Но занудство выходило у меня лучше. Вечера кочевали из одного антикафе в другое и проходили слишком цивильно и лампово. Лампово – это то слово, от которого я пытался откреститься всегда, так оно меня раздражало. В нем есть что-то неприятное. Это сродни слову «милый», который говорят для утешения, чтобы не обидеть. Можно назвать человека умным, красивым, талантливым, добрым – и все это будет по-настоящему, а «милый» - это фальшивый компромисс. Так вот, вечера были «милыми». Приходили школьницы, какие-то взрослые люди, читали хуйню, все им хлопали, никто не осмеливался сказать грубость или резкость, которую мне хотелось услышать. Отвратительно было чувствовать, что вы ничем не отличаетесь от обычных поэтических вечеров, что, в сущности, это такое же облизывание друг друга, такая же тусовка околотворческих детей. Вообще, слово «творчество» в последние годы звучит так пошло, что употреблять его даже как-то стыдно, я стараюсь его избегать.
Только переместившись в бар с бухлом и матерными комментариями «Декадент» взял крен в ту сторону, в которую я так хотел его направить, но у меня никак не выходило. Мне нравилась атмосфера некоей сатиричной злости, желании докопаться, найти изъян, называть говно говном, а не подбирать слова, нивелировать напыщенность и весь псевдокультурный пафос. И вот когда все это начало получаться я понял, что литература начинает себя исчерпывать. Водоворот имен повторяется из раза в раз, редкие новые люди, обычно, не пишут ничего интересного и после пары вечером сдаются и уходят куда-нибудь в другие места, к людям, которые бы относились к ним не так резко. Вечерам стало некуда расти. И вот идея центра и стала некой точкой роста, так мне кажется. Кроме того, я всегда хотел создать организацию, а из Декадента ее, прямо скажем, не вышло. Может быть, это несколько тщеславно, но я хотел, чтобы существовало некое «Мы», которое живет общей идеей, настроением и духом, но в итоге этого «Мы» не случилось. Было «Я» и «Они», «Я» и «Вы», а Декадент не стал творческим объединением, он остался площадкой. Ну и раз он был площадкой, то пора бы уже сделать эту площадку в своем собственном пространстве. Поэтому мы пошли по Советской в 15 часов дня выбирать место под этот самый центр.
Мы со Светой живем в девятиэтажке у Восхода. Утром солнце бьет прямо в окна, расколяя комнату как парилку, кондиционер не спасает. Но в плюс тридцать шесть градусов спасения нет ни внутри, ни с наружи, ад окружает тебя кругом. Мы вышли из дома. Света называла жару «липкой». Я соглашался, потому что она действительно прилипала к коже и противно обволакивала, словно тина, болото. Джинсы и черная футболка начали прилипать к телу почти сразу, как мы вышли. Дым сигареты казался таким тяжелым, и с каждой новой затяжкой я чувствовал, как сердце бьется все более тяжело, глухо и грузно, словно изнутри ударяя кулаком по грудной клетке «Бум» - «Бум» - «Бум».
Пока мы шли до парка Перовского, обсуждали название центра. Мы со Светой сходились на «Цехе». Дизайнер Даша Ураган, которая тоже была в конфе с инициативной группой предлагала в качестве названия «Союз» и спрашивала, какая у центра будет философия и концепция. А мы со Светой ненавидели всю эту хуйню про цели, философию, подтексты, потому что еще с работы в Уфанете все эти штуки из учебников по бизнесу так выели мозг, что начинало тошнить. Иногда что-то можно делать просто, без глобальных целей и сверхзадач. Просто от того, что хочется делать. «Цех» просто потому, что прикольно звучит. Не во всем должен быть смысл. Если искать смысл в каждой мелочи, можно стать коучем.
В Перовском сидели Авреон Альбин, Юра и Конатус. Каждый из них со своими странностями, как и все мы, наверное. Авреон Альбин ( в миру Антон Иванов) писал сложные стихи, натыканные аллитерациями, из-за которых ускользал смысл текстов. На нем была белая футболка с надписью «Новослож» - нового литературного объединения, которых в городе стало появляться слишком много. Отвечая мой вопрос о названии, Антон смеясь сказал, что было два варианта названия «Еще сильнее сказано» (отсылка к еще одному объединению «Сильно сказано», или «Сильно смазано», как его иногда называли) и «Самый блядский цирк». Последнее – прям хорошо.
Юра Коробков, он же Грудинин – йоговый евангелист, верлибрист, электрик. Лучший поэт Оренбурга и самый необычный человек в моем окружении. Однажды мы выпивали в «Доме». Ну как мы. Я выпивал, а Юре не нужно было выпивать, его сознание и без того было изменено. В общем, Юра два часа рассказывал мне об изменении сознания и восприятия и прочих прелестях, а я слушал его, проглатывая ипу за ипой, пока Света снимала видео с тусовки.
Третий – Михаил Конатус – музыкальный критик социофобного вида с замашками философа. Не могу сказать о нем ничего плохого. Из хорошего – как и многие из нас, пытается оживить этот город какой-то деятельностью, в его случае, музыкально – критической. Конатус пришел за флешкой, которую я у него одалживал, но в этот раз забыл. Он ушел, а мы подумали, что он хотя бы нашел повод прогуляться.
Все остальные опаздывали, но в итоге на Советской собралась разномастная компания из меня, Светы, Юры, Авреона, светиной одногруппницы Даши, ее подруги Оксаны, еще одной светиной подруги Насти, нашей подруги Риты и архитекторов Саши Алексеева и его друга.
Мы дошли до конца Советской, пошли по Никольскому, прошлись еще каким-то переулкам. В общем, за два часа я вымок как сука. Мы выпили всю воду, которую Юра предусмотрительно взял с собой в двух с половиной литровой бутылке, что пришлось доливать еще, что тоже превратилось в своего рода эпопею, потому что бутылка не подходила под разъем будки для розлива, и датчик все время вопил, что надо поставить бутылку правильно.
К пяти часам от компании остались только мы со Светой, Юра, Рита и внезапно присоединившийся к нам Пашок – молодой парень из тусовки организатора концертов Ильяса Юсупова. Мы решили перед Декадентом и домом пойти в выпить пива в «Джавспоте» - крафтовом баре на Советской. Юра говорил, что там пахнет кислятиной и мочей, но я любил это место и претензий Юры особо не понимал.
Внутри никого не было, мы взяли по стакану пива и сели в дальний зал. Не помню, почему, но Юра начал рассказывать о веществах, зависимостях, йоге - никакие темы не занимали его больше этих. По крайней мере, иногда мне так казалось. Рита сказала, что мое пиво по каллорийности вмешает несколько тарелок супа, я с грустью подумал о небольшом, но проявляющемся брюхе. Я хотел выпить всего один стакан, но жажда и моя любовь к хорошей ипе заставили меня вылакать больше литра. Допив, мы вышли на улицу. Жара не спадала. Девчонки ушли в магазин за веганской едой, а мы с Юрой остались стоять у входа. Я закурил.
- Как ты вообще куришь в такую жару? – спросил он.
- Не знаю, нормально, - я пожал плечами.
- Это такая нагрузка на сердечно-сосудистую систему, сейчас ты еще выпьешь, выпьешь же?
-Выпью.
- Охереть у тебя здоровье, но тебе недолго осталось с таким образом жизни, - он ухмыльнулся, я просто хмыкнул что-то невнятное.
Пока мы шли к «Дому» - лучшему крафтовому бару в городе, меня разморило от жары. Обычно, мне нужно очень много выпить, чтобы почувствовать легкую слабость и головокружение, но сегодня кровь и так кипела, так что алкоголь усвоился невероятно быстро. Когда мы дошли до бара минут через десять, я был уже навеселе.
Люди начали понемногу собираться. Я взял в баре еще пива и ушел собирать деньги за вход. К началу вечера набилось человек семьдесят. Я взял еще пива и начал вечер. Не хочется признаваться, но я был уже пьян. Потом я пытался объяснить себе, почему после определенного градуса мне так сложно остановиться. Я подумал, что, может быть, от скуки. Последнее время тексты на вечерах радовали и удивляли меня все меньше, и это был некий способ абстрагироваться от реальности. Но это оправдание звучало не очень натурально, но чего-то более внятного я так и не придумал. Первый парень прочитал плохой верлибр, потом пошла череда «ветеранов», которые читали стабильно не плохо, но редко по-настоящему удивляли.
Потом с первой серьезной прозой вышел Юра Остер, который обычно читал очень искренние стихи про любовь, тоску, детство, скрашивая все это порнографическими подробностями кунилингуса, алкогольного угара и рвоты. Я любил его стихи. Этот рассказ я читал раза четыре, поэтому, когда Юра начал читать, я пробрался через толпу и вышел со дворика, чтобы зайти в бар.
Там бармен Дима предложил мне рома. Мне следовало отказаться, но я не отказался, выпил и начал вынимать из кармана смятые сотки, чтобы посчитать и поменять мелочь на крупные купюры из барной кассы. Когда ты пьяный, время меняет структуру и то неумолимо бежит, то, наоборот, растягивается, а иногда и вовсе совмещает в себе оба этих качества. Так я и сидел, казалось, всего пару минут, но когда вернулся во дворик, Юра уже закончил читать, а его обсуждали. Света, которой пришлось в мое отсутствие рулить обсуждением бросила на меня осуждающий взгляд, мне стало стыдно. Дальше ром смешался в желудке с пивом и проник в кровь, от туда в мозг и рассудок затуманился. Вторую половину вечера я не помню. Помню только, что было стыдно, что в этот раз я перебрал. Иногда мне казалось, что у меня есть традиция, каждые три-четыре вечера по какой-то непонятной мне самому причине переступать тонкую грань легкого веселого опьянения и свинства. Сегодня был как раз такой случай.
После вечера мы решили пойти поесть в мак. С нами пошел мой друг Рома, который работал на местном Эхе Москвы. Сам не помню, с чего, но я начал гнать, что они не дают в новостях историю про мой еще не существующий центр современной культуры. Отчего-то в этот самый момент я казался себе самым оскорбленными, брошенным и забытым человеком на этой планете. Все это дополнялось стыдом и отвращением к себе за пьянство.
После еды мы вернулись в «Дом», во дворике начиналась вечеринка. По дороге от жары и неуемного количества выпитого у меня начался приступ астмы. Я дважды брызнул ингалятором так, чтобы Света не заметила и не переживала. Ощущения были так себе. Голова все еще была как в тумане. Я перестал гнать на Рому, но мне казалось, что он обиделся. Когда мы дошли до бара, Света с подругой Настей ушли пить кофе в парк неподалеку. Она тоже на меня обиделась, показалось мне. Впрочем, это было справедливо, я бы тоже на себя обиделся. Легкие подводили, становилось все хуже и хуже. Я пытался разговаривать о какой-то культурной херне со рэпером Славой Хэйтом и организатором поэтических вечером «Другая Среда» Сашей Абрамовым, но из-за задыхания паузы между словами становились неприлично длинными. Я отошел от компании на несколько метров и еще раз вдохнул лекарство из ингалятора. Оно было горьковатым на вкус и немного напоминало какую-то слабенькую хвойную настойку. Становилось немного страшно. Максимальное количество «пшиков» за день – два, я уже превысил, но ситуация не менялась. Дышать все еще было тяжело, тогда я все таки засунул в рот теплый пластик ингалятора и брызнул в четвертый раз. Только теперь становилось лучше. Я чувствовал себя жалко, хотелось, чтобы меня пожалели и проявили ко мне интерес, это подогревалось еще сохраняющимся градусом. Поэтому я с удовольствием рассказывал, когда меня вдруг спрашивали «что с тобой? Ты выглядишь болезненно?».
О, да! Сейчас я все тебе расскажу! Это потрясающая история!
Абрамов и Хэйт сидели на лестнице бара и говорили о литературе. Что-то о походах в дом литераторов, о занятиях стихосложением и все такое. Все эти занятия всегда казались мне самой бесполезной херней, какая только может быть. Я был уверен, что нельзя никого научить писать. Ты либо пишешь много и сам начинаешь понимать, где хорошо, либо не пишешь, или не понимаешь и пишешь херню. Я так часто спорил об этом, что меня тошнило, но тут почему то во мне взыграла злость от того, что Абрамов словно переманивает на свою сторону моего приятеля, и я начал спорить, намеренно перегибая и гипертрофируя, из упрямства. Всю штуку подогревало то, что Абрамов заводился и начинал спорить со мной еще яростнее. В итоге, мы почти орали друг на друга:
- Да нахуй туда ходить, все это – хуйня. Дом литераторов – хуйня, ничему они не могут научить, никто из них не умеет писать, да кто они вообще такие?! – орал я.
- Конструктивная критика – это нормально, стихам нужен разбор, надо читать, работать над рифмой, заниматься с опытными, взрослыми поэтами, - отвечал Абрамов.
- Да кому они, блять, нужны, твои поэты? Они нихуя не умеют. Стихи у них – говно, не надо ни у кого учиться, все это бред, надо просто писать, читать вслух, если стыдно – то хуйня.
- Ой, блять, да иди ты.
Я казался себе убедительным. Когда протрезвел, моя самоуверенностью несколько снизилась. Но это случилось несколькими часами позже, когда возвращаясь из дома в третьем часу Света вдруг спросила:
- Ну чего ты напился?
Стало обидно, как будто я ребенок, а меня отчитывают. Причем, Света никогда так не делала, это был исключительный случай, а значит, что я правда вел себя как свинья. Стало невероятно стыдно. Я ответил что-то в духе «Мне было скучно», а Света сказала какую-то жутко мудрую фразу, которую я не запомнил, но от которой мне стало еще более стыдно. Потом разговор перешел в совсем другое русло. Мы шли возле здания МВД, напротив какая-то пьяная пара пела дурацкие песни.
Света вдруг заговорила о том, что ее никто не воспринимает всерьез. Ей было обидно за то, что тот же Юра относится к ней словно с какой-то насмешкой. Я принялся уговаривать ее слать всех на хер и не обращать внимания.
- Не могу. Мне обидно. Даже центр этот, мы же придумали его вместе, но все будут думать, что он только твой и вообще не будут воспринимать меня всерьез.
Все эти вещи сильно задевали ее. Я пытался доказать Свете, что это не так, что есть огромное множество людей, которые очень ценят ее и то, что она делает. Но тут ведь такая штука, когда тебя не любят – это хорошо, это можно использовать, но когда тебя просто не воспринимают, это очень обидно. Я понимал каждое ее переживание, но не знал, что ей предложить, как помочь, и только повторял как истукан:
- Да забей, забей, забей.
Она, конечно, не забьет. Я бы тоже не стал. Тупиковое чувство. Причем, разговор на эту тему возникал у нас не впервые.
Мы дошли до дома и поднялись в квартиру. Света умылась и легла в кровать, а я пошел курить на балкон. Я смотрел на улице, там шли веселые пьяные люди, а я словно видел, как из за горизонта на меня наваливается волна стыда за этот день и коряво проведенный вечер. В тайне я надеялся, что каждый из пришедших найдет, чем меня оправдать, с другой стороны, если даже я не могу этого сделать, чего ради они сделают.
Конечно, кто то может и не оправдывать, например, ребята, читающие плохие стихи и не желающие это признавать. Но остальные то мне дороги как зрители. В общем, было паршиво. В комнате опять парило, окно не спасало, а кондиционер еще не успел остудить комнату до комфортной температуры. Меня мучили сушняки и после каждой порции воды я снова становился похожим на слизистую гусеницу. Света уже спала, обняв коленями одеяло и подложив угол под голову. Я бухнулся рядом на матрац, лежащий на полу в углу комнаты. Больше всего мне было стыдно, конечно, перед ней. Несколько минут я прокручивал в голове, в какой момент нужно было перестать и провести вечер нормально, вспоминал, не перегнул ли я, но потом провалился в сон.