Современные школьники вряд ли ответят на вопрос «Кто такой двадцатипятитысячник?».
Самые начитанные может быть скажут, что это как-то связано с НЭПом или с философским пароходом. Но всего 90 лет тому назад это звание было также популярно, как сейчас, например, силовик.
Движение двадцатипятитысячников в советской истории нашей страны появилось осенью 1929 года и довольно быстро закончилось ничем.
Суть его заключалась в том, что коммунистическое правительство активно занялось сельским хозяйством. Частную собственность и капиталистические отношения в деревне отменили. Крепких зажиточных крестьян-кулаков — раскулачили и сослали в Сибирь. А остальных организовали в колхозы и совхозы (не хочется применять здесь слово «согнали», но частенько именно так и было).
У меня есть предположение, что советская коллективизация была местным порождением всемирного экономического кризиса, который в истории более известен по американскому термину «Великая депрессия». Похоже, что биржевой крах США, случившийся в «чёрный четверг» 24 октября 1929 года, эхом прокатился по всему миру. В СССР он привёл к свёртыванию ленинского курса Новой экономической политики и созданию в конце 30-х уродливой «лагерной» экономики, а в Германии — к утверждению фашистской идеологии со всем известными трагическими последствиями.
Колхозная деревня оказалась не способна к быстрым преобразованиям. Крестьяне в массе своей были малограмотными, а в идейном плане больше стремились к хоть и маленькому, но личному хозяйству, чем к большому, но коллективному. Партия большевиков предложила исправить этот перекос в сознании сельских тружеников посылкой в деревню надёжного отряда передовых городских рабочих в количестве 25 тысяч человек.
На самом деле их было несколько больше — 27 519 человек (данные Википедии). Более 90% из них были мужчины, около 70% — партийные, и почти половина имела более чем 12-летний стаж работы на производстве.
Этим критериям в полной мере соответствовали: мой родной дед Сергей Алексеевич Соколов и его приятель Носков, имя которого я, к сожалению, не знаю.
Дед Сергей — именно так в моём детстве его называли между собой родные и знакомые — закончил свою жизнь пьяницей и неудачником. Бабушка считала, что причиной его несчастной жизни послужила эта самая двадцатипятитысячная кампания. Не знаю уж почему, но он вернулся из вверенного ему колхоза достаточно быстро: или не выдержал трудностей крестьянского труда, или был уволен из-за полной некомпетентности (он сам и все известные предки деда Сергея были городскими жителями). Из партии его выгнали, и никакой карьеры он не сделал.
Кстати, у меня о нём остались только хорошие вспоминания.
Я, например, помню, как он собирается на зимнюю рыбалку. Натягивает большие чёрные валенки с чёрными резиновыми галошами, а на плече у него висит самодельный фанерный ящик с брезентовым ремнём и маленькими дырочками для вентиляции. В ящике, кроме всяких мормышек и других рыбацких инструментов, припасена четвертинка водки, спички и пачка сигарет «Ароматные».
Дед Сергей обладал чувством прекрасного, видел и понимал красоту. Не знаю, читал ли он Достоевского, и был ли ему известен нравственный закон, открытый Фёдором Михайловичем, — «Красота спасёт мир». Но что-то такое в его непознанной душе явно теплилось.
Например, он любил певчих птиц. Разводил на окне своей маленькой комнаты канареек и щеглов. Громко матерно ругался и даже выключал радиоприёмник, когда из динамика раздавался голос Людмилы Зыкиной о том, как «из далека долго течёт река Волга». Один раз, ни с кем из родных не посоветовавшись, он купил мне на день рождения баян. Сам он никогда не пел и не играл ни на каких музыкальных инструментах, но хорошую музыку любил. Ещё помню, как он учил меня писать и перьевой ручкой выводил на тетрадном листе ровные красивые буквы. Когда я простудился и кашлял, он плавил в оловянной ложке сахар, делал из него целебные леденцы, похожие на куски янтаря. Сейчас мне кажется, что и на рыбалку он ходил не за добычей, а исключительно, чтобы любоваться красотой подмосковных закатов и рассветов.
У деда Сергея была родная сестра. Звали её — Олимпиада. Не знаю, кто наградил подмосковную девочку древнегреческим именем, в семье все звали её — тётя Липа. Она, кстати, тоже всю жизнь проработала на Подольском механическом заводе им. М.И. Калинина, известном также, как завод «Зингер», и всю жизнь была членом коммунистической партии. Над её кроватью висел портрет Ленина в самодельной рамочке, оклеенной шоколадной фольгой.
Когда умерла моя бабушка, тётя Липа сходила в церковь, принесла в бумажке освящённой земли и высыпала её в гроб. Когда я удивился такому поступку одной большевички с 50-летним стажем в отношении другой такой же большевички, она ответила, что хуже не будет и рассказала случай из своей жизни.
Она вышла замуж как раз накануне коллективизации (или Великой депрессии, если вам так проще ориентироваться в истории) за того самого Носкова — рабочего-металлиста, приятеля моего деда Сергея и будущего двадцатипятитысячника.
Когда мужа послали в колхоз, она — беременная — подобно жёнам декабристов, поехала с ним. Носков продержался на должности председателя колхоза несколько дольше моего деда, а потом — внезапно исчез. Тётя Липа считала, что он её не бросил, а просто уехал на Север «за длинным рублём». Но как бы там ни было, она больше его никогда так и не увидела.
И самое обидное, что, отправляясь на заработки, Носков прихватил все семейные сбережения и даже некоторые вещи из скудного гардероба молодой жены.
От колхоза до подмосковного Подольска — три дня на поезде. Денег на проезд она заняла у новых деревенских знакомых. На билет ей и маленькому ребёнку хватило, а вот на пропитание в пути остались считанные копейки. Последний день вообще ехали голодные.
Своих родителей у тёти Липы не было — умерли ещё в Гражданскую войну от «испанки». У старшего брата — молодая семья и маленькая комната в коммуналке. Пришлось идти с поклоном к родителям мужа, у которых был свой дом.
Свёкор и свекровь Носковы были людьми строгих правил. Жена должна держаться за мужем и всегда следовать за ним, сказали они, встречая невестку. А если муж сбежал, — что, конечно, никак случиться с их сыном не могло, — то она сама и виновата. А поэтому — завтра Липа должна пойти в церковь и покаяться, но перед исповедью по правилам — есть ничего нельзя, чтобы не смущать грешную душу перед священным действием.
На следующий день после обеда тётя Липа стояла на коленях посреди Троицкого собора, ожидая аудиенции. Голова, — говорит, — у меня от голода кружится. Пустой желудок скрутило. Перед глазами какие-то мушки летают. Ещё немного — и грохнусь на каменные плиты.
И тут выходит батюшка. Здоровый такой, румяный. Пузо вперёд выставил. Подходит он ко мне: чего тебе надобно, грешница. Я снизу на него смотрю, а он ладонью жирные губы вытирает, и в бороде у него куриная косточка застряла. А сегодня как раз то ли среда была, то ли пятница — постный день.
Ничего, — отвечаю, — мне от вас не надо. Встала и вышла из храма. Лет пятьдесят туда не заходила, а вот теперь состарилась — решила заглянуть.
Хуже ведь, я так думаю, не будет…