(Из книги: Иван Сытин. Жизнь для книги)
Не могу обойти молчанием следующий достопримечательный случай, свидетелем которого сделала меня судьба. Однажды в самом начале моей самостоятельной торговли за два дня до рождества ко мне в лавку зашел молодой человек, или, точнее сказать, мальчик лет 14–15. На дворе было холодно, а молодой человек был одет не по сезону: длинный, с чужого плеча сюртук, осенняя шляпа с широчайшими полями и на ногах валяные боты.
— Что прикажете, молодой человек? — спрашиваю я.
— Вот не купите ли у меня рукопись?
Озябшей, синей от холода рукой он протянул мне эту рукопись. Я взял, развернул… «Страшная ночь, или Ужасный колдун»…
— Что ж, — говорю, — молодой человек, заглавие для нас подходящее… А сколько вы хотите за ваше произведение?
— Давайте 15 целковых…
— Не дороговато ли будет…
— Уж сделайте милость, — говорит, — дайте 15… Вы видите, я в нужде, праздники подошли…
— Да вы кто такой, чем заниматься изволите?
— Да ничем еще… Меня только недавно из училища исключили…
— Что так? Набедокурили, значит, в училище.
— Нет, ничего особенного не было, а просто я под партой разные шутливые штучки на учителей писал, вот и выключили… А теперь вот повесть написал… Только вы уже сделайте одолжение, 15 рублей положите за нее… Мне очень нужно…
— Ну что ж, — говорю, — молодой человек, пусть будет по-вашему… Пишите на обратной стороне расписку, что я, нижеподписавшийся, продал И. Д. Сытину в вечное владение настоящую рукопись мою «Страшная ночь, или Ужасный колдун»…
Взял он перо, а рука от холода и писать не может. Уж он дул, дул в свои синие кулаки, а потом еле-еле нацарапал расписку и внизу подписал: «Власий Дорошевич»…
Заплатил я деньги, 15 рублей, и жалко мне стало этого молодого человека. Весь синий, озяб, дрожит (лавка моя не отапливалась) и все в кулаки дует.
— Вы, — говорю, — молодой человек, в случае чего наведывайтесь ко мне в лавку… Может быть, у меня и работишка какая-нибудь найдется.
Расстались мы друзьями, я отдал в набор «Ужасного колдуна».
Но через некоторое время прибегает ко мне встревоженный корректор (человек с образованием, из семинаристов) и говорит:
— Иван Дмитриевич, как бы чего не вышло с вашим «Ужасным колдуном».
— А что такое?
— Да ведь это, — говорит, — повесть Гоголя… Непременно отвечать будете…
— Ах ты, задача какая… Что ж теперь нам делать?
— А больше ничего, — говорит, — как переделать эту повесть.
Как на счастье, вскоре пришел и мой молодой человек, и мы мирно и даже благодушно покончили наше недоразумение.
— Ежели хотите, Иван Дмитриевич, я все могу переделать.
— Нет, — говорю, — все-то не надо, лучше Гоголя не напишете, а страниц десять переделайте по-новому, чтоб скандалу не было.
Таковы были нравы и традиции Никольского рынка.