Мимо плывут пейзажи, мало чем отличающиеся от родных, калининградских. Дороги разве что шире, но в значительно худшем состоянии. 140 километров, разделяющих Кострому и Кинешму, микроавтобус преодолевает за добрых четыре часа. Ямы такие, что кажется, будто скоро начну плеваться оказавшимися лишними позвонками.
На собирающемся в сумерки вокзале в Кинешме у палатки с шаурмой толпится разношёрстная публика - дорожные рабочие в оранжевых жилетках, студенты, солидный мужчина в обтягивающей белой сорочке, через которую проступают наеденные бока, и перекинутым через локоть пиджаком, полицейский.
Встаю в очередь и спрашиваю, куда можно съездить.
- Кино любишь? - спрашивает один из рабочих.
- Люблю.
- Езжай в Юрьевец, если автобус ещё есть, это Тарковского родина.
Нахожу через поиск телефон гостиницы. С третьего раза удаётся дозвониться. Номера есть, ждём.
Единственная новость в крупных российских СМИ о Юрьевце за последние годы датируется летом 2015 года: жители самого отдалённого города Ивановской области, устав от своей периферийности, попросили власти включить его в состав Нижегородской области, которая начинается на противоположном берегу Волги. Всё.
В город приезжаем в глубокой темноте. Вышедшие со мной три пассажира незаметно растворились в окружающем пространстве, «пазик», задорно чихнув на прощание, пошёл на разворот. Вокруг ночь, скрадываемая опустившимся туманом и нарушаемая - на сколько хватает глаз - четырьмя фонарями. По карте нахожу улицу, где стоит гостиница. Остановился перед зияющим темнотой двором.
«Ну чё встал-то, заходи или вали дальше», - рыкнула, выплёвывая семечки, грубым мужицким голосом темнота.
Оказалось, за углом была моя гостиница, а через обозначенный калиткой земляной отворот от неё дремала Волга.
Номер с высокими потолками заигрывал с пустым животом запахом шкварок. Было холодно и, что хуже, влажно. Всю ночь не спалось. Сознание разгоняли самые разные мысли - было жалко себя, своего времени. Того, что русская душевность зарыта в каждом втором встреченном человеке под зловонным слоем грубости и грязи. Всю эту неделю в ответ на приветственную улыбку чаще других получал комок грубости. Ответ на неё такой же грубостью ведёт к разогреву докрасна агрессии, попытка обойти её вежливо - и в глазах напротив злорадство почувствовавшего мускульное превосходство зверя. Ощущение, что не спрашиваешь дорогу, а участвуешь в брачном ритуале по выбору самого плодовитого самца.
Вспомнились промышляющие похищениями людей племена на островах внутренней дельты реки Нигер в Африке, где искренность и безвозмездная доброта оказались связкой ключей, открывающей любые двери, Косово с его незаметными линиями между живущими в параллель мирами с баррикадами, чернеющими глазницами сожжённых домов и ночными перестрелками. Вспомнилась имевшая место за четыре месяца до этого встреча с агитаторами Исламского государства, для которых крайняя жестокость - это средство инструмент в игре с личностными обидами. И кажется, что тогда было проще, яснее.
Утром болтали с женщиной, подававшей завтрак - разваливающиеся сырники со сметаной, растворимый кофе и косой ломоть белого хлеба с маслом. Она вместе с семьёй переехала из Нижнего Новгорода сюда по семейным обстоятельствам, долго привыкала с здешней недоверчивости и страхам к новому и незнакомому у жителей. На моё замечание о том, что и сама она стала недоверчивой, вздохнула, отведя взгляд в сторону.
Вторя гудевшей после беспокойной ночи голове, погода обдавала мелкой моросью, колыхавшей серые лужи. С заросшего холма, оказавшегося на поверку заброшенной улицей с ровно уложенными вдоль забора берёзовыми брёвнами для печи и облупившимися номерками на воротах каждого двора, открывался вид на город. Городок в девять тысяч жителей, приколотый к земле опустевшей колокольней перед центральной площадью и повернувшийся морщинистым боком из грунтовых улочек к небу.
Спускаясь к площади, случайно нашёл дом культуры. Внутри - премьерные плакаты к фильмам Тарковского на разных языках на набранном из хромированных труб стенде, сидящая на стуле Баба Яга, повернувшаяся к стенду. Сквозь щель приоткрытых дверей театрального класса переливается десятком колокольчиков детский смех. Самый тонкий из колокольчиков завёл песенку, неожиданной чистотой своей и душой в искренних гласных заперев мою грудь на полувдохе.
Тарковского здесь называют человеком, увидевшим ангела.
От нагрянувшего становится душно, бреду навстречу свежему ветру по дороге вдоль поросшего редким ивняком берега. В подъезд забежала рыжая кошка. Проскальзываю вслед за ней мимо почтовых ящиков с фамилиями жильцов наверх.
- А ты что тут? - окликнул меня трескучий старушечий голос с поволжскими протяжными "о" в тот момент, когда минуя вековой хлам и деревянные балки, я наконец пробрался к окну, расположенному на чердаке выглядывающего исподним своего двора на главную площадь двухэтажного дома.
- А ты мину нам не заложишь? - принимаю сперва за шутку на тему поиска отхожего места. - Нам милиционер говорил держать чердаки закрытыми, а то взорвёшь. Иди давай отсюда! - возле уха просвистела грязная половая тряпка.
Увидев, что доказывать что-то бесполезно, начал спускаться по лестнице вниз. Миновав второй этаж, оглядел площадку между этажей привыкшими к свету глазами. Прямо перед огромным окном сентябрьскому небу подставил свой красный бок здоровый баллон с пропаном. «Террористы вам не нужны, сами себя взорвёте» - подумал про себя.
…Над Волгой плыл осенний день, не окончательно пасмурный, но и не солнечный. Из-за угла выглянул беспокойный женский силуэт в вязаном платке. Она звала подругу через высокий забор дома, из кирпичной трубы которой тонкой струйкой вытягивало тепло печи. Тома. Кажется, Тома. Так звали женщину, которая должна была отозваться на своё имя. Но никто не отвечал. Может быть, ушла на почту да забыла сказать, а может…
До автобуса в Иваново оставалось сорок с небольшим минут. Мне было странно хорошо сидеть на кочке зелёной травы у неровной грунтовой дороги с буграми битого кирпича, там, где улица Ленина философски переходит в улицу Аввакума Петрова. И эта вот нежно-голубая, летящая вверх перспектива куполов и крыш. И шелестом певшая берёза. И резкий запах кошачьей мочи из раскрытых после ночи нутром подворотен.