Какой же то лес – без пней да коряг? Одни точно силой могучею из нутра землистого вывернуты – свалены буреломом непролазным то здесь, то там средь столбящихся еще дерев, другие – мохнатые влагой паркою да плешивые пятнами рыжими, зацеплены крепко дряхлостью своею за родившую их твердь. Где пень сидит – там подле него жизнь ворочается. Оно, конечно, и мурава ею кишится, и кроны высокие, и корни глубокие – везде кто-то, да шевелится. Но пни в лесах и у букашки, и у зверя лютого в почете особенном.
Кого укрывает пень в рассохшемся чреве своем от непогоды буйной, кого на плоской макушке шершавой ютит отогреться под солнцем, а кого и лечит травою целебною, что не на всяком пятачке и сдобренной земли вырастет. Да и не у каждого пня такая под боком кудрявиться станет. Подо злым – молнией жженым да поганками обородившемся – никогда. А вокруг белокорого да по времени ствол переломившего – вьется усиками, едва тронет землю дыханье весеннее. Неведомо чутьем каким, но знает всякий зверь лесной, что хворь любую трава та прогонит – ежели раной к ней приложиться али сжевать сочный комок.
Найдутся в лесу пни всякие: и "молочные" – им и в ствол пышный еще не поздно вытянуться, и мудрые – свой век деревьями отжившие. К таким лес особо почтителен, в них сила вся его кроется, все таинство чащоб дремучих – укрыто в корнях древних знание от глаз чужих да невежественных. Узнать такой пень не сложно – мощная туша его деревянная высится над кустарником мелким, поросшая бархатом изумрудным да смывшая в дождях осенних серость слезшей коры. Сидит он, ноги ветвистые в родник подземный опустивши, думу вековую думает. Затягивает его в себя земля, наваливает осень за осенью комья склизкие на сыреющую твердь древесную, норовит затянуть по макушку... А старик такой – пень крепкий, жилистый, хоть и дряхлый – тянется изо всех сил к свету, в могилу хорониться не торопится – нет у него права перед лесом такого. Как же он с себя гнездо смелой птицы, не ставшей виться в кроне, скинет, как лося оставит без травы целебной, как букашку за собой во тьму утащит? Нет, не может пень со свету уйти. А вдруг, по какой весне пустит он поросль робкую? Что если веточка нежная из-под плешивой его коры пробьется…Чего только не сотворит природа! Все в ней – одно другому начало. А старое новому – так подавно.
Вот заяц мелькнул меж стволов. За ним – хвост медью в лучах солнца метнулся. Взъерошились листья, зашлась трава шуршаньем. Не унес ушастый ног – нагнала его бестия рыжая, обагрила пух белый кругОм пасти, облизнулась и, воровато оглядевшись, поспешила убраться, прихватив с собой грязную тушку – в норе, поди, лисята пищат...
***
– Никифор Петрович, бумага вам пришла! – крикнула Клавочка-телеграфистка.
– Какая такая бумага? – поднял он брови, не отвлекаясь от чтения газеты. – На стол клади, – вздохнул начальник и перевернул страницу.
– Что за дрянь пишут. Да все словами какими-то непонятными. Как-то с выдумкой. Вон, третья страница к ряду про танцоров каких-то да певунов, во, тут про ученых, – ткнул он пальцем. – Начерта они сдались, со своими нанотехнологиями да другм барахлом. Или вот художники эти… А моралисты, господи прости? Да кому нужны ваши ценности…Духовные. Вот и ешьте – духовное. И пейте – духовное. И живите, вон, в лесах. Ценность она может быть только материальная и точка. Если можешь пощупать, а еще и в карман положить , то верно – ценность, – засмеялся Никифор Петрович и, плюхнув газету на стол, припечатал ее увесистой пятерней. Другой – взял конверт, в котором, судя по адресу, была бумажка «сверху».
« Распоряжение лесхоза: выкорчевать лесное насаждение в квадрате 2,5 (см. прилагающуюся карту) в сроки, не превышающие неделю.
Зав. Нач. отд. Ком. Обеспеч. Лес. Пром. Бельмо А.А.
P.S.: Почините факс!»
– Да будет сделано, – хмыкнул Никифор Петрович и сунул толстый палец в дырку циферблата на пузе телефона. – Бригаду лесорубов в квадрат 2,5. Да. Чтоб за неделю все вычистили! – бряцнул он трубку о рычаг. Вообще-то, он не любил повышать голос. Но положение начальника обязывало.
***
Мглистая тишина сонного леса разорвалась ревом дизельных моторов. Поутру, едва только розовый туман растворился в реке, заработали сотни машин. Зажевали их стальные челюсти край леса, заскрежетали ветки о железо, завыл где-то в глубине чащобы зверь.
– Митька, чего застыл, – крикнул лесорубу, опустившему бензопилу, другой, пропиливший мелкий кустарник и ушедший на несколько шагов вперед. – Велено было за неделю управиться, нас тут и так человек мало, а лес он – огого! – крикнул он. – Не халтурь!
– Да я чего думаю. Лес-то живой, тут вон, на три пенька – десяток молодых сосенок.
– Ой, тю. И что с того, – поправил каску второй.
– Да так, странно просто, – причмокнул Митька и дернул за шнур пилы. Она взревела в его руках раненым вепрем и впилась в сочный ствол второгодней ели, разлетевшийся в этом месте опилками.
Напрягся лес, зашатался, зашумел. Вспорхнул птицами ввысь – посмотреть, что за гость к нему пожаловал, выпустил зверей матерых – медведей да кабанов их встретить , а других по норам попрятал.
– Твою ж мать! – ругнулся экскаваторщик, ощутимо протаранив что-то машиной. Перевесился посмотреть из окна, в чем там дело – выругался еще раз и заглушил мотор. – Че было под машину лезть, – соскочил он с подножки и подошел к распластанному в траве, но еще дышащему, кабану. Он хрипел и задирал голову кверху. По его черным ноздрям ползли тоненькие ручейки пульсирующей крови, застывающие розовой сеткой . Кабан увидел человека, кивнул ему головой – будто бы в приветствии – и замер, уперев помутневшие глаза в безразличное небо.
– А жирный, – оценивающе посмотрел на тушу лесоруб. – Надо запомнить, где оставил, – посмотрел он по сторонам.
– Сашка, что там у тебя? – крикнул Петро, остановив свой экскаватор чуть поодаль от его.
– Да вот, кабанчика ненароком завалил. Тут мяса на всю бригаду, – крикнул Сашка, возвращаясь к машине. – Запомни место!
Дело уже близилось к обеду, а работе конца и края видно не было. Всем было понятно, что в недельный срок тут не управиться машинами – лес тянется на десяток километров вдоль и пяток поперек.
– Ребят, я вот что думаю, – клацнув о край жестяной миски с похлебкой, взял слово бригадир. – Мы тут не управимся и в месяц. А тем более, как нам сказано все выкорчевать. Я вот что думаю – давайте лес подожжем?
– А верно говоришь, командир, – загудели лесорубы. – Тут и огонь не перекинется никуда – лес-то речкой опоясан. Сожжем и делов никаких!
Дивно полыхает закат. Малиновым заревом заходится он у черной полоски рваного горизонта и расплывается по сизой глади вечернего неба невесомыми полосками меркнущего света. Скроется солнце в раскрывшейся пасти за лесом, и поползут сырость, мгла и холод по еще теплым лбам валунов, забираясь все выше по гордым стволам дерев…
– Огонь! – крикнул бригадир, и из десятка огнеметов вырвались языки пламени. Занялся жаром сухой валежник, затрещал; – завыл лес, зашатался, ему бы в реку кинуться – да держат цепкие ноги в земле...
***
Зацокотали телевизоры, зашипели радиоприемники, зашелестели газеты, выплевывая оловянное «Огонь!», летящее слюной с мировых трибун в помойку зомбированного сознания.
«Огонь!» – в человеке плавится человеческое. И вот он – уродец, пущенный инвалидом скитаться по выжженной пустоши, плешью на земном шаре вращающейся вокруг безразличного светила…
Какой же то лес – без пней да коряг?..
Ирина Альшаева, 2018