Август. Тёплый конец лета.
Теперь я не уверена, что это случилось в августе, как и то, что погода выдалась тёплая. Но таким сохранила этот день детская память.
Мама ведёт меня на вступительные экзамены в музыкальную школу. «Вступительные экзамены» – незнакомые слова. Но от них зависит: возьмут ли меня учиться музыке. Если подойду, буду играть на пианино. В обычной школе я уже перешла во второй класс, туда меня принимали без всяких экзаменов.
Вот и музыкальная школа. Высокое крыльцо. Длинный коридор. Тихо. Звуки появятся потом, когда начнутся занятия. Мама уверенно ведёт меня, неожиданно оробевшую, к двери, из-за которой слышится весёлый смех.
За дверью – комната, залитая солнцем. Страх тает, как кусочек сахара в стакане горячего чая. Зашла ли мама вместе со мной или нет – уже не важно, и не сохранилось в памяти.
За большим столом – две женщины, но моё внимание приковано к одной. Много лет прошло с того дня. Что – правда, а что – нарисовано детской фантазией, трудно сказать. Как сейчас, вижу сидящую слева юную девушку в школьном форменном платье с белым воротничком и чёрном фартуке. Солнце запуталось в белокурых локонах, рассыпавшихся по плечам. Девушка радостно улыбается, будто я – подарок, обещанный ей сегодня.
Вторая женщина садится за пианино, нажимает на клавиши и предлагает мне голосом повторить звуки. Потом наигрывает мелодию. Её мне тоже следует пропеть. Улыбчивая «школьница» (как я назвала её мысленно) стучит карандашом по столешнице и просит меня похлопать в ладоши в том же ритме. Я очень стараюсь!
– Возьму её себе, – говорит «школьница».
– Посмотри: у неё рука маленькая, – возражает старшая.
– Ничего, справимся.
На этом экзамен закончился.
Через несколько дней огромный грузовик привёз к нашему подъезду большой тяжёлый ящик. Папа и чужие мужики, почему-то громко ругаясь, втащили его на второй этаж. В квартире ящик разобрали на дощечки. Под ними оказалось новенькое, блестящее чёрным лаком…
– Пианино!
– Фортепьяно! – гордо поправила меня мама.
Ещё купили большую коричневую папку с чёрными ручками из шёлкового шнура и нотные тетради. Но больше всего мне понравился вращающийся табурет: ни у кого из подружек такого не было!
С первого сентября я стала ходить, кроме обычной, ещё и в музыкальную школу. В привычном расписании общеобразовательной школы чередовались уроки письма, арифметики, чтения… В музыкальной – я ходила на хор, музыкальную литературу, сольфеджио и специальность.
Моей учительницей по специальности, как и обещала, стала «школьница», правда теперь я называла её Надеждой Павловной. С первого дня и до окончания школы я пребывала в глубокой убеждённости, что мне досталась самая молодая, красивая и самая добрая преподавательница. Её не раздражали мои руки с короткими пальчиками. Она умела показать, как сделать их гибкими и подвижными, удобней охватить октаву.
Учёба в музыкальной школе состояла не из одних приятностей. Случались огорчения… Это происходило чаще всего потому, что время, которое мои друзья, не занимающиеся музыкой, проводили зимой на катке, а летом во дворе, играя в «вышибалы» или «ко́ндалы», я тратила на упражнения за инструментом.
– Два часа каждый день! – выговаривала мне мама, видя в дневнике тройку вместо ожидаемой пятёрки или хотя бы четвёрки.
Однажды (мне было десять лет) в приступе ненависти к лакированному, непокорному детскому усердию гиганту я попыталась расчленить его лобзиком для художественного выпиливания. С тех пор на пианино остался шрам-зарубка – напоминание о том, что иногда лучше делать то, что должно, а не бороться с обстоятельствами.
Спустя всего два года, я спасла то же самое пианино от квартирного потопа. Посреди рабочего дня, когда взрослые находились на работе, с потолка нашей двухкомнатной хрущёвки сначала закапала, потом ручейками и ручьями полилась вода. Сотовых тогда ещё не существовало. Домашних телефонов ни в нашей семье, ни у моих многочисленных дворовых друзей не водилось. Рассчитывать следовало только на свои детские силы.
Вечером вернувшиеся домой родители обнаружили открытую настежь дверь и полную квартиру чрезвычайно активных малознакомых ребятишек. Те шлёпали босиком по залитому водой полу с тряпками в руках.
Мебель в большой комнате пряталась под разноцветными клеёнками, что притащили с собой добровольные помощники. На пианино, выдвинутом на середину, кроме клеёнчатых покрывал громоздились многочисленные тазы, вёдра и даже тарелки. Я, уверенная в правильности своих действий, командовала босоногой разновозрастной бригадой.
Не думаю, что обладала какими-то исключительными способностями. Не мечтала продолжить музыкальное образование, но однажды услышала разговор, наполнивший меня в очередной раз благодарностью к своей учительнице и подстегнувший моё усердие. Я как раз разучивала «Элегию» Массне, когда во время урока к Надежде Павловне зачем-то зашла другая преподавательница. Я не запомнила – кто.
– Зачем ты дала ей Элегию? – сказала она. – На моей памяти ни один ученик не сыграл её, как надо.
– Ничего, справится! – возразила Надежда Павловна.
Ещё одна учительница производила на меня яркое впечатление. Думаю, что не только на меня. Светлана Алексеевна преподавала сольфеджио. Красивая, крупная, с тонкой талией она влетала в класс в ореоле духов, локонов, голубых переливов пышных складок юбки. Садилась за инструмент и с силой опускала на клавиши крупные кисти с длинными пальцами, кончики которых мягко изгибались. Такие руки можно увидеть на старинных полотнах итальянских художников, изображающих светских красавиц.
На сольфеджио мы занимались все вместе: и баянисты, и пианисты. Больше всего боялись диктантов.
Светлана Алексеевна садилась к пианино боком, закинув ногу на ногу, левой рукой с нотной тетрадью закрывала от нас клавиатуру, правой – играла мелодию. Мы должны были записать её в нотной тетради. Очень похоже на обычный диктант по русскому языку, только вместо букв – ноты.
Со мной за партой сидел Лёня – одноклассник по обычной школе. Здесь он учился игре на аккордеоне. Лёня больше списывал у меня, чем старался сам. В результате мне поручили взять над ним шефство и научить писать музыкальные диктанты.
В десять лет не очень понимаешь важность и ответственность такого поручения. Мы не особенно утруждались в тренировках по узнаванию нот и интервалов, но хорошо помню, как я однажды смастерила из листов ватмана и ниток парашют и заставила своего подшефного испытывать его, прыгая со стола. Ожидаемого зрелища не получилось. Тогда в ход пошёл большой чёрный зонт. Результат снова разочаровал испытателей. Придя к выводу, что высота для эксперимента недостаточная, мы всё-таки воздержались от прыжков с балкона. Ума хватило!
Детство давно осталось позади, как и музыкальная школа. Среди моих друзей-одноклассников нет музыкантов и певцов. Но ведь и в медицину из тридцати человек подались только двое. Будучи врачом, я знаю, что центры звукового и цветового восприятия находятся в центральной нервной системе рядом. Не случайно многие композиторы видят свои мелодии в цвете, а художники слышат музыку своих полотен. И кто знает, рисовала бы я портреты друзей в последнем классе школы и писала бы сочинения по литературе в стихах или нет… Наверняка, эти росточки творчества получили свою порцию «витаминов», благодаря занятиям музыкой.
Не всегда мы можем оценить глубину полученных уроков сразу. Истина часто открывается позже. Как раздражали меня в детстве бесконечные повторения одной музыкальной фразы в произведениях И. С. Баха! Прекрасную их многогранность я увидела в юности. Безграничная философская глубина открылась в этих же музыкальных темах мне взрослой. Одно и то же явление разными людьми в различные периоды может быть воспринято и рассказано совершенно по-своему: радостно, трагично, с юмором, с осуждением, гневно, печально…
Родители приводят ребёнка в детскую школу искусств… Получится ли из него музыкант или художник? Кто знает… Но совершенно точно можно утверждать: чем больше прекрасного встретится в детстве, тем богаче и тоньше будет восприятие мира потом, тем бережнее взрослый будет относится ко всем проявлениям жизни.
2019