Провести день в тюрьме, это все равно как взглянуть на жизнь через увеличительное стекло. Вещи действительно важные становятся выпуклыми и ясными, а мелочи отходят на второй план. Тюрьма, это еще и хорошая школа. Ты многому можешь научиться у достойных людей и понимаешь, где правда, а где ложь, прикрывающаяся правдой.
Этой ночью Чангу опять приснилось болото, но тонул в нем уже не он, а Ан Чун Гын. Солдат протягивал руку, но никто не мог его спасти. На глазах Чанга он погружался все глубже и глубже пока булькающая жидкость не скрыла его совсем. От чувства бессилия и отчаянья Чанг проснулся. Рассвет уже пробивался через мутное окошко. Помещение не отапливалось и было холодно, поэтому все старались лежать вплотную друг к другу чтобы как–то согреться. У Ан Чун Гына лицо совсем детское, да и ростом он не вышел. Голодные годы не давали детям расти. Особенно это чувствовалось в провинции.
Первым поднялся с циновки электрик. Он несколько раз потянулся и запрыгал по камере пытаясь согреться. От этих прыжков проснулись и остальные.
– Хоть бы скорее, в уборную отвели. Мочи нет терпеть, – просипел простуженным голосом электрик.
Как бы подслушав эту просьбу, его вызвали на допрос первым. Электрик пришел с допроса злой.
– Ничего не спрашивали. Два часа просидел под кабинетом, а потом отправили назад. Зачем было вызывать?
Ему никто не ответил, и он запел старинную блатную песню. Эта странная песня – смесь жалобы и вызова.
Здесь люди уголовные
на корточках сидят
Глаза у них голодные
тела ж черны до пят.
Черны их души грязные
еще черней дела.
Их штольни ждут опасные
с рассвета до темна.
Нам нет необходимости
искать для них права.
Ведь вся Земля с судимостью
и ось ее – крива.
Никто из сокамерников не поддержал его, но и не остановил. Хотя электрик пел тихо, но в любой момент могла ворваться охрана и избить всех за пение. Они не стали бы выяснять, кто именно пел. На этот раз обошлось.
Чанг рассматривал надписи на стене. Некоторые из них были сделаны мелом, другие карандашам, какие–то красным кирпичом, но большинство – процарапано чем–то острым. Проклятья, просьбы, мольбы. Среди надписей попадались и рисунки. Иногда непристойного содержания, но больше что–то напоминающее о воле – солнце, морские волны, домишки. Особенно привлекало внимание нарисованная кирпичом ольха. Тот, кто нарисовал – талант. Тонкие точные линии, прорисован каждый округлый листочек. Работа наверняка заняла несколько дней. Даже в тюрьме арестованный пытался найти утешение в творчестве. Вот совершенно другой рисунок – расстрел. Маленькие фигурки с карабинами и привязанный к столбу человечек. От этого рисунка Чанг невольно перевел взгляд на своего соседа – солдата. Ан Чун Гын сидел с каменным лицом, чуть покачиваясь в такт мыслям. Тряпочка на его руке побурела от крови. Чанг набрал в кружку воды и обратился к солдату:
– Друг, давай промоем рану.
– Зачем? Ведь завтра меня убьют.
– Не каркай, – "убьют", "расстреляют". Надоело слушать. Не убьют тебя завтра, – вмешался в разговор электрик.
– Почему ты так думаешь?
– Подслушал разговор, когда был на допросе.
– Какой разговор?
– Два военных говорили, что сегодня страна подписала договор об отмене смертной казни.
– Точно?
– Да, сам слышал. Взамен нам обещали прислать два корабля груженых рисом. Один из Америки, другой из Японии. Потом может быть и Южная Корея пришлет и Россия.
– А для чего подписали этот договор?
– Ты что не понял? Это хитрость. Вождь думает о том, как накормить страну. Приказал чтобы судили строже. Вот и вынесли много смертных приговоров. Иностранцы узнали стали возмущаться. Тогда Вождь и говорит: "Могу отменить. Но пришлите рис". Теперь мы будем есть столько, сколько захотим и никого не расстреляют.
Ан Чун Гын взглянул электрику в глаза. Обостренным восприятием, приговоренного к смерти, он понял, что электрик врет. Для чего он это делает – не ясно. То ли себя хочет приободрить, то ли Ан Чун Гына. Это не важно. Главное то, что врет.
– Ты, наверное, курить хочешь? – спросил холодно Ан Чун Гын.
– Не откажусь, – согласился электрик, сразу став маленьким и жалким.
Сделав несколько затяжек, электрик спросил:
– Оставить кому–то курить?
Ему никто не ответил.
– Что меня уже и на свете нет? Трудно что ли ответить? – воскликнул электрик, вскочив и обведя присутствующих горящим взглядом полным ненависти.
– Успокойся, – ответил О Дон Гир.
Электрик как мгновенно воспламенялся, так и быстро угасал. Успокоившись он сел докуривать в углу сигарету. О Дон Гир подошел к солдату:
– Завтра тебе предстоит большое испытание.
– Я не хочу этого, я боюсь.
– Все мы пройдем через это. Раньше или позже. Ни одному человеку не удалось избежать смерти. Даже самому великому, мудрому или богатому.
– Я еще такой молодой. Почему я должен умереть? Я ни чего плохого не сделал.
– Думаешь людям с нечистой совестью умирать легче?
– Не знаю, ничего не знаю. Просто хочется жить, чтобы у меня была жена, дети.
– Ты считаешь, что если бы за твоим расстрелом наблюдала любимая женщина с младенцем на руках, то тебе было бы легче?
– Наверное нет.
Впервые за долгое время Ан Чун Гын горько усмехнулся.
– Вот видишь, даже в твоем незавидном положении у тебя есть преимущества, – обнял лекарь за плечи солдата.
– Что же мне делать, аджосси?
– Укрепи свой дух и встреть смерть достойно.
– Как?
– Мы рождаемся не по своей воле и живем влекомые другими людьми, страстями или обстоятельствами. Единственное что мы можем, если нам повезет, это встретить смерть с достоинством.
– Хорошо, учитель. Я буду стараться.
– Они всю жизнь пытались унизить тебя, а сейчас и просто раздавить. Не дай им этого. Жаловаться, умолять о помиловании – это удвоить зло. Засмейся им в лицо, будь горд и весел – это твой удар по несправедливости.
– Хватит ли у меня сил?
– У тебя больше мужества чем ты думаешь.
–––––
На следующий день утром им сообщили что казнь назначена на три часа.
В час дня узникам принесли обед. Все тот же жидкий суп с жалкими крупинками кукурузы на дне.
– Хочешь, возьми и мою порцию? – предложил Чанг и протянул миску Ан Чун Гыну.
К нему присоединились и О Дон Гир с электриком.
– Спасибо, друзья за поддержку. Но мне не надо, – отказался солдат.
За полчаса до назначенного времени Ан Чун Гын выкурил сигарету. Курил он один и до конца. Это была его последняя сигарета в жизни. После этого он раздал оставшиеся девять сигарет по три штуки каждому из сокамерников.
– Для тебя Чанг у меня особый подарок.
Ан Чун Гын снял с шеи привязанный к черной нитке медвежий коготь.
– Вот возьми, друг, и пусть он оберегает тебя от несчастья. Мне его в детстве дед подарил. Медведя он убил сам.
– Спасибо.
Чанг одел амулет на шею.
Заскрипел засов. Открылась дверь. Два часовых вывели под руки Ан Чун Гына.
– Воспользуемся нашими бедами и встретим несчастия достойно, – пробормотал солдату вслед О Дон Гир. Он думал, что не увидит больше солдата, но ошибся. Пришли и за ними. Заковав в наручники их вывели вслед.
На плацу уже все было готово. Посередине был вкопан столб. В отдалении стояли построенные шеренгами солдаты.
Ан Чун Гына привязали к столбу. Чанг увидел, как у солдата от страха стучали зубы. Он пытался приободриться, но тщетно. Смотреть на него было больно.
Перед шеренгой солдат стояло все руководство дивизии – командир, замполит, начальник отдела госбезопасности и другие офицеры. Командовал расстрелом незнакомый военный. Он же зачитал и приговор:
– За преступления перед государством, рядовой Ан Чун Гын приговаривается к расстрелу.
Трем солдатам расстрельной команды раздали по три патрона к автоматам каждому.
– Разрешите приступить? – обратился к командиру дивизии военный.
– Отставить, – приказал Ни Ми Чу.
– Неужели все–таки помилуют, – пронеслось в голове у Чанга.
Окружающие вопросительно уставились на генерала.
Командир дивизии не спеша приблизился к Ан Чун Гыну. Вот они стоят напротив друг друга. Генерал поднимает руку. Она тянется к значку с изображением Вождя, который по нелепому недосмотру все еще краснеет на груди у приговоренного. Генерал срывает значок и на секунду задерживается. Бросить значок на пол — это кощунство. Генерал, подумав, кладет его в карман.
В этот момент Ан Чун Гын поднимает голову и смотрит в глаза генералу. Их взгляды встречаются. Тяжелый властный взгляд генерала и яростный горящий, солдата. Кажется, что проходит целая вечность. Они не отводят взгляда друг от друга.
И тут Ан Чун Гын начинает смеяться. Генерал вздрагивает и отступает.
– Начинайте, – командует он военному.
Солдаты передергивают затворы. Видно, как у одного из них дрожит автомат. Не каждый же день приходится расстреливать своего товарища.
Ан Чун Гын уже не смеется. Он открыто и с любопытством смотрит на своих убийц. Следуют команды:
–Целься.
Ан Чун Гын улыбается, глядя солдатам в лицо.
– Пли.
Тело приговоренного дергается в такт выстрелам, но улыбка не исчезла с мертвого лица.
Быстро, как воры солдаты расстрельной команды перерезают веревки, уже частично перебитые пулями и засовывают тело в черный целлофановый мешок.
Чанг порывается что–то крикнуть, но лекарь О Дон Гир останавливает его прошептав длинную фразу:
– В стране, где есть порядок, будь смел и в действиях, и в речах. В стране, где нет порядка, будь смел в действиях, но осмотрителен в речах.
Казнь закончена. Задержанных ведут назад в камеру.
Из моей книги "Зона абсолютного счастья".