Пьеса британского автора – это сознательный выбор?
АД: Раньше я отмахивался от костюмно-исторических пьес: не моя стилистика, не мой менталитет, не моя эстетика – не моё. И когда год назад Татьяна Васильевна Доронина предложила поставить «Леди Гамильтон», я сразу вспомнил слова Шекспира «Что он Гекубе? Что ему Гекуба?». Зачем мне какая-то романтическая любовная история рубежа XVIII-XIХ веков, парики, камзолы, «длинные платья», как говорит моя жена? Но постепенно в первоисточнике, в тексте, стали открываться выходы к общечеловеческим смыслам, например, к проблеме выбора. И я представил, что я большой начальник и отвечаю за большой фронт работ, и вдруг – любовь! Что в такой ситуации предпочесть? Чем можно жертвовать, а чем нельзя? Вот вышли зрители после представления, и у них спрашивают: «О чём спектакль?»
И о чём спектакль?
АД: Разумеется не о победах Нельсона, не о Трафальгарской битве. А о том, что герой спектакля изменил жене и попытался устроить жизнь с другой женщиной, и в тот момент, когда у любовников пик счастья, случается трагедия. Основное действие разворачивается на протяжении маленького промежутка времени – четыре дня. И событий как таковых там мало. Но пьеса заставляет задуматься: с чем мы уходим из этой жизни, не успев сделать очень важные вещи, не разрешив проблемы с близкими? Для верующего человека проблемы переходят в вечность. Для неверующего – становится проблемой последующих поколений.
Костюмно-исторический спектакль требует особого подхода?
АД: Татьяна Васильева сказала: «Саша, поставь спектакль о красивой, вечной любви. Красивая история, красивые актёры, красивая музыка, красивые костюмы». И я попросил актёров и художников сделать что-то вроде «машины времени», чтобы зрители на два с половиной часа могли ощутить себя в Англии начала XIX века. Мне вдруг стала нравиться эстетика костюмного театра. Сейчас очень редко встретишь девушку в платье, вокруг сплошная мужественность и унисекс. Бывает, дочь вдруг наденет платье и спросит: «Папа, как тебе?» И ты замираешь и боишься что-то сказать, чтобы не спугнуть это чудо.
Ваши актёры подсказывали вам какие-то решения в отношении спектакля?
АД: Большое счастье для режиссёра, когда ты находишь актёра или актрису, которые начинают подпитывать тебя энергетически, подсказывать решения, будят твою фантазию. Не всегда такое случается, но здесь случилось. От работы с такими актёрами, как Лариса Голубина, Максим Дахненко, Татьяна Шалковская получаешь истинное профессиональное удовольствие. А когда передо мной чистая метафора, голые смыслы, шарады, которые нужно разгадывать, я понимаю, что человеку чего-то не хватает в жизни, и он использует артистов для самовыражения. Я рассуждаю традиционно, консервативно, но мне кажется, период «постдраматического театра» пройдет. Зрители устанут от видеопроекций, микрофонов, захотят увидеть настоящего артиста, услышать тембр живого голоса. Раньше в театры и театральные вузы принимали по голосу. Говорили: голос – это 80% индивидуальности.
Что ещё помогало вам в работе над постановкой?
АД: Работа с художником сцены, художником по костюмам. И, конечно, замечания художественного руководителя Эдуарда Владиславовича Боякова. Они оказались очень органичными, по-мхатовски точными, стилистически и эстетически полезными и актёрам, и всей постановочной части.
Вы сторонник авторского или зрительского театра?
АД: Я считаю, что надо думать о зрителе. Некоторые режиссёры говорят: «Я ставлю для себя и для узкого круга близких людей, которые исповедуют те же самые ценности, смотрят те же самые фильмы, читают те же самые книги, что и я». Отчасти я такую позицию понимаю: Тарковский, Бергман, Антониони и т.д. Но мне ближе позиция Джорджо Стрелера, выраженная в названии его книги: «Театр для людей». Когда в большой зал приходит огромное количество людей с совершенно разным культурным кодом и представлениями о театре, и вдруг все они одинаково воспринимают спектакль – тогда и возникает счастье.