Глава 40 - здесь.
Читать повесть с начала - здесь.
***
Кто сказал, что мне нельзя почувствовать вкус и нежность маленькой игривой волны? Теплую шершавость песка на берегу? Солнечный ожог? Память тела остается где-то вне его, за горизонтом, в огромной библиотеке земных впечатлений. Там материальное становится нематериальным, чувственное – эфемерным, а земное – вечным.
Да и какая разница – где пребывать, главное – как. Не хотите извлечь из библиотеки впечатлений мелкий противный дождик в ноябре или там мокрые ноги под сиденьем общественного транспорта? Или визг тормозов за спиной? Не хотим! Как дружно у нас получилось, прямо хор Пятницкого. Зачем тогда они хранятся на виртуальных полках? Затем, наверное, что мы их туда поставили.
А вот сделаю я прощальный кружок над чудным островом, где осень-зима-весна умещаются всей компанией в один календарный месяц, помашу невидимым крылом Дарье, с ленивой улыбочкой глядящей в синее небо, и полечу-ка я дальше вокруг земного шарика. Имею полное право.
Мне кажется, что ваши сны, заполонившие собой то, что называют биосферой, тревожные и непонятные, настолько сгустили воздух вблизи земли, что стало трудно не только летать, но и дышать. Я могу поднять выше, где легкие сновидения птиц плавают подобно паутинкам в осеннем саду, посверкивая на солнце или еще выше – где нет ничего материального, даже облаков. Это может любая душа, даже состоящая при теле.
Клубки человеческих снов, такие же неловкие и тяжелые, как бытие их хозяев, омытые дождичком, дают ростки, ветвятся и выпускают усы-лианы. В межсезонье они ловят в свои сети хрупкую человеческую психику, находя в ней дополнительное питание и иные удовольствия. Эти джунгли засыхают летом и вымерзают зимой, но никогда - насовсем.
Я еще помню, как во время моего пребывания в высших учебных заведениях существовала научная дисциплина диалектического материализма, наводящая грусть – тоску своей зыбкостью суждений и неопределенностью предмета как такового. Наука эта была так похожа на вранье, что сдавать экзамен по ней было сплошным удовольствием. Все сводилось к одному, повторяемому как заклинание «боганет, боганет…» Есть только венец творения, царь природы, логическое завершение цепочки эволюции. Чегой-то только венец этот – набок.
Наверное, счастлив тот, кто сумеет исправить положение своего нимба еще при этой жизни, сверив его координаты по кончику носа – примерно так, как это проделывают доблестные защитники Отечества с козырьком своей фуражки. Лично меня этот жест всегда завораживал.
Родина моя, со всеми твоими дураками и дорогами, которые – навсегда! Видя эти суровые просторы в пелене дождя, в снежной завесе, понимаешь, что, наверное, и нет лучшего места для осознания себя частью справедливого целого. Что нам грязь по колено, колдобины и заторы родных одноколеек, где все маневры – по встречной, заросшие бурьяном могилы и изрубленные сады, если можно – сто километров отовсюду и – все по-прежнему, « и ель сквозь иней зеленеет, и речка подо льдом блестит…»
Продолжение следует.