От компании парней, лениво развалившихся в тени деревьев, отделился один.
- Привет! Тебе нужен гид.
- Привет. Нет, спасибо.
- Нет, ты должен взять гида для посещения города, без этого здесь никак.
- Спасибо, я уже был в Дженне несколько раз и прекрасно знаю город и людей.
Взгляд молодого парня, державшегося до того момента за зеркало заднего вида моей машины, как за спасительный круг, потускнел; спасительному кругу вернули его свободу.
- Нет, ты должен взять меня гидом, у нас сейчас мало работы и каждый турист должен брать проводника, чтобы давать нам деньги.
Убеждать вероятными потерями продавца, а не возможными выгодами покупателя – такой ход мыслей смутил даже меня, хоть я уже и полагал, что после месяца африканских дорог меня трудно чем-то удивить. Но я ошибался. В первый мой приезд в Дженне, спустя три года после государственного переворота и вспыхнувшего вслед за ним конфликта эти места показались мне застывшими в надежде. Сегодня, спустя пять лет, они несут на себе отпечаток горькой безнадёжности и отчаяния.
Узкая полоска асфальта с обглоданными временем и жарой обочинами. Деревни, клубы пыли, старый паром с врезающимися в речной песок аппарелями, на котором торговки пытаются продать бусы из камня и бутылочного стекла, снова пыль.
Миновав дамбу, оказываюсь в городе, который является средоточием африканской жизни. Побывавший здесь человек вряд ли найдёт для себя что-то новое в сотне городов в радиусе двух тысяч километров отсюда.
Жизнь эта не будет скромно взывать к знакомству, переминаясь на манер какого-нибудь немецкого города с одной тихой окраинной улицы на другую. Нет, она проникает в самое нутро, захватывает всё сознание запахами рынков, криками гоняющих старые колёса мальчишек и клубами пыли, в которых мелькают пёстрые женские платья, подставляя наблюдателю своё раскроенное чёрными шрамами сточных канав лицо.
На главной площади города, что лежит перед Великой мечетью, меня окликает знакомый голос. Маамаду. Первый человек, с которым я познакомился когда-то в Чёрной Африке. Последовательно – от аэропорта, где он встречал тогда глубокой ночью, до Мопти, где бросил со сломавшейся машиной и водителем без денег и связи – он «сдавал» меня в аренду своим знакомым, желавшим заработать на первом белом, добравшимся до тех мест впервые за три года. Вместо денег тогда он получил один совет – держать свою голову в холоде и как можно дальше от меня. Эта скотина невинно улыбается и - на правах старого знакомого – решает завести разговор. Сейчас он заселит меня в отель, нет, мы пообедаем, а потом он заселит меня, после чего мы отправимся в его дом. Там – на этом месте расписного монолога он расцветает – я увижу ещё одного его сына, который родился за то время, что меня не было здесь. Я безучастно слушаю его с крыши машины, оправляя ослабленное крепление топливных канистр.
- Ты, наверное, хочешь подарок?
- О, мне всегда приятно получать подарки от друзей.
Из походной сумки я достаю ему подарок, презерватив. Маамаду багровеет, толпа за его спиной разражается хохотом.
Я отправляюсь бродить по улицам в поисках ночлега. Когда-то в городе было два отеля.
Обогнув боковой фасад Великой мечети, самого большого в мире здания из глины, я выхожу на шумную улицу. Здесь всё, как и прежде – дети кричат мне вслед, надеясь получить подарок, здороваются сидящие под навесами за чайными столиками старики, спорят, то переходя на крик, то снова стихая, женщины. Через прорехи в сплошном ряду домов слева видна свалка, за ней берег тоскующей по воде реки.
Хозяин отеля, парень без возраста и с единственной характерной чертой – его ленью, приветствует меня. Мы проходим во внутренний сад, облюбованный ящерицами. Здесь, как и прежде, пара стульев и стол. По периметру сада, в тени коридора двери комнат с выведенными мелом номерами. Обнадёживающий пятнадцатый был когда-то моим. Тогда кроме меня здесь жили пожилой мотоциклист из Словении со своей дочкой, известной телеведущей, и турок, устроивший хозяину скандал из-за курицы, которую он купил на рынке и попросил приготовить. Курица, со слов хозяина отеля, куда-то пропала. Возражение турка о том, что мёртвые курицы не летают, хозяин пропустил мимо ушей. Сегодня здесь нет никого. Я прошу чай. Хозяин уходит. Пользуясь его отсутствием, заглядываю в свой номер. Торчащие рёбра оставленной без матраса кровати, прикрученный к стене столик. Шорох в душе. В нише скупого на свет окна ожидают родителей два неоперившихся ещё голубя. Воды в кране нет.
Хозяин вернулся. Договариваемся о цене – я буду ночевать на крыше. Мои апартаменты на эту ночь – старый матрас и сетка от комаров, натянутая между четырьмя стульями.
Брожу по городу. Минуя один за другим узкие коридоры улиц, выхожу к укрытому охровым тентом двору. У стены нарядного дома девушки. Набирают на кожаные браслеты разноцветные бусины, подхватывая слова звучащей из окна песни. Увидев меня, девушки оставляют свою работу. Улыбаются и приглашают присесть. Они готовятся к рынку, который пройдёт через два дня, в понедельник. Рынок Дженне – одна из визитных карточек Мали и главная из традиций лежащего на пути из глубин Сахары к берегу Гвинейского залива города, сюда приезжают едва ли не со всей страны. Обычно торговля разворачивается на площади перед Великой мечетью, но сейчас она перекопана – идёт ремонт – и рынок проходит на противоположном от города берегу реки. Девушки расспрашивают меня о моём городе, работе. Меня зовут на обед. Зная то, как малийцы ценят свои семьи, рассказываю о своих родственниках и друзьях. На меня собираются посмотреть соседи. После обеда девушки предлагают купить у них несколько только что сделанных браслетов. Называют, лукаво улыбаясь и желая поторговаться, цену, она не больше цены двух чашек кофе в каком-нибудь европейском кафе.
Во всём городе всего несколько оживлённых улиц, на остальных жизнь появляется стихийно, собираясь вокруг глубоких колодцев с водой или обозначенных детским щебетанием и оставленными у входа шлёпанцами религиозных школ, и снова исчезает.
Противоположный конец города. Время послеполуденного зноя обозначают спящие посреди дороги собаки. Тишину нарушает резкий голос. Доносится он из кучи составленных соломенных плетней с вывеской «ресторан». Мужчина, лицо его мне знакомо, но в памяти привязано к сгорбленным палаткам, стоявшим напротив главной мечети. На том месте сейчас канавы и стройка. Ибрагим, владелец лавки, приглашает за стол. В его ресторане одна школьная парта, одна скамья, газовая горелка с кастрюлей воды и два стула. Он не узнаёт меня, но быстро переходит на «ты», рассказывая о жизни города. Ремонт площади, затеянный какими-то иностранцами с Ближнего Востока, практически лишил его денег, вернуться на прежнее место он не надеется, потому что считает, что власти города продали площадь под застройку. Курит сигареты одну за другой, с досадой говорит о том, что весь город – это объект всемирного наследия ЮНЕСКО и никакие строительные работы в нём не допустимы. Ситуация с туристами стала хуже – раньше, по его словам, здесь каждый день были группы туристов, сегодня, быть может, один-два за месяц, приезжают и стараются надолго не задерживаться.
Жара спадает, я прощаюсь до завтрашнего дня с Ибрагимом и иду в сторону мечети. Здесь, прямо на песчаной горке перед главным входом играют дети. Чуть поодаль, в тени боковой стены сидит несколько мужчин. Среди них Мами, учитель религиозной школы, медресе, хрупкое тело которой прижато к основанию Великой мечети. Вокруг него на коврах расположились дети с дощечками, на которых Мами и его брат пишут арабские слова. Дети смывают старые тексты в кадке с водой, после этого размазывают по поверхности дощечки тонкий слой глины, которая тут же высыхает. Мами здоровается со мной, называя по имени, которое дал мне при первой встрече – Карим, просит подождать немного - он как раз заканчивает раздавать домашнее задание.
В благородном взгляде его нахожу умиротворение и доброжелательность, говорит он вкрадчиво, лаконично и точно расставляя слова в речи. Будто угадывая беспорядочное метание мыслей в моей голове , Мами расспрашивает о тех людях, которых я встречал в дороге. Я рассказываю ему о пустыне, об океане, но, главное, признаюсь ему в том унынии, которое чувствую здесь сегодня, спустя два года после первого приезда. Мами внимательно слушает, перебирая тонкими пальцами бусины чёток, и вздыхает – время надежды сменилось временем, когда никто не знает, что делать. Он просит прийти меня завтра утром, к семи утра, чтобы поприсутствовать на уроке. Мами хочет, чтобы я побыл с детьми, которые учатся у него.
Два года назад он, в ответ на вопрос о том, что я могу привезти для него, он попросил медикаменты для детей и мазь от ревматизма для его старшего брата. Мы договариваемся, что я занесу ему всё это немного позже, вместе с едой.
Я спрашиваю у него, могу ли я пожить в какой-нибудь семье его знакомых, обстановка в пустом отеле мне противна. Он предлагает мне остановиться у него, в доме его родственников.
На город опускалась ночь. Фонари вдоль центральных улиц зажглись только в одной части города. Другая его половина осталась во тьме. При ремонте площади на прошлой неделе повредили кабель, единственный электрик должен приехать через три дня. Ужинаем при свете аккумуляторных фонариков. Семья большая, несколько поколений. Пока мужчины собираются вокруг таза с рисом и рыбой, женщины ждут в углу двора, кто-то занимается домашними делами. После мужчин к еде приступают женщины и дети.
Утром у мечети собирается детвора. Пёстрая воробьиная стая - одни из них одеты в хорошую одежду, другие в лохмотья, в которых не угадывается даже первоначальный цвет - рассаживается полукругом вокруг нас. С меня не сводят глаз два десятка мальчишек. Дети повторяют заученные части сур из Корана, стараясь перекричать друг друга. Мами покровительственно улыбается, не выказывая напряжения – наклонившись ко мне, он объясняет, что это они так стараются, пытаясь произвести на меня впечатление.
После десяти минут разминки, в ходе которой я едва не оглох, ученики по одному подсаживаются к своему преподавателю, читая текст. Мами проверяет, указывая пальцем на строки, иногда поправляет ошибки.
Учитель собирает многих своих учеников на улицах, кого-то привозят из деревень, если у детей не остаётся родственников. Мами находит им новые семьи.
После окончания уроков он раздаёт детям консервы, которые я принёс накануне, и хлеб. Помощник достаёт из угла комнаты медресе коробку с печеньем. Это удивительно, но те же дети, которые преследовали меня накануне, выкрикивая вслед просьбы о подарках или фото, тихо слушаются малейшего жеста учителя, в точности следуя его словам. Дети разбегаются по домам, а после – по школам.
Я следую за мударисом, его высокую фигуру цвета индиго выхватывает солнечный свет, проникающий под своды мечети через коренастую дверь. Вместе пересекаем внутренний двор, на пятничную молитву здесь собирается несколько тысяч человек. Сейчас здесь никого, только воркование голубей нарушает тишину. Мы разговариваем о том, каким Мами видит будущее своих учеников. Он верит, что его уроки способны создать в каждом из них тот внутренний стержень, который позволит во взрослой жизни не потерять голову. Не винить никого, не лгать. И учиться отдавать, не спрашивая о том, что можно получить взамен.
На прощание прошу Мами попозировать мне для фотографии. Прошу его смотреть за меня, представив будущее его страны. На мгновение по лицу его пробегает тень настороженности, но тут же исчезает – от глаз, наполнившихся блеском, разбегаются лучами морщинки его детской почти улыбки.
На выезде из города играл красками женских нарядов рыночный день. Запах пряностей и пыли, раскалённый полиэтилен и пустые телеги, алый сок гибискуса в прозрачных пакетах. Выставка народов Сахеля.
Продолжение следует...