Годы жизни (1969-1989)
Надпись на памятнике: "Помним…Любим…Скорбим…."
«Гранд плис. Релеве. Демиронд. Андеор. Ботю. Ботю. Ботю.* (Термины, используемые в балете (гранд плис – глубокое приседание, релеве – поднимание в стойку на носках, демиронд – неполный круг, андеор – круговое движение, ботю – непрерывные, короткие удары носком о ногу). - слова, как удары по голове, звучали в пустом зале. Сквозь большие, плохо вымытые окна, которые располагались от пола до потолка, едва просвечивало осеннее солнце. Был день, но все лампы, на которых скопилась пыль, наверное, порядка десятка двух-трех лет, включили и теперь они пытались сквозь толщу грязи осветить зал, периодически подмигивая. Подмигивающие лампы, солнечные лучи, пол, обшарпанный тысячами чешек, пуант, носков или просто босых ног, отражались в зеркале во всю стену.Еще там была девушка в черном трико и черной водолазке, на которой с боку на плече просвечивала дырочка, с высоко поднятыми черными волосами и до ужаса бледной кожей. Девушка в позе «умирающего лебедя», крепко обхватив двумя руками ноги и воя от боли, как подстреленная волчица. Этой девушкой была я.
Я – балерина, мне 20 лет, ни детей, ни мужа и мой диагноз инфекционный тендовагинит обоих стоп. Бело-грязный потолок с разводами от дождевой воды, это если я смотрю вверх.Если вправо, то я вижу светло-зеленую покрашенную стену. Протянуть руку и можно отколупать кусочек краски размером с мой ноготь, поднести его близко к глазам и сдуть с ладони сухим воздухом из моего рта. Влево – иголка в моей вене с зеленой шишкой на кончике и прозрачная трубка.Если долго смотреть – увидишь, как по трубке медленно стекают капли жидкости. Вниз – серая, сто раз постиранная, воняющая хлоркой простыня, а под ней мои ноги. Они были такие красивые, с чуть пробивающимся серым пушком волосков. Не подводили меня никогда. Ныли, после четырех часов стояния у «станка», ныли, после трех часов хождения на каблуках, на выпускном вечере в училище. Но, всегда с утра, были готовы нести меня вперед на репетицию, на лекции в училище, опять на репетицию, на предвечерний прогон и на вечерний спектакль. Где я выходила во втором ряду, четвертая слева и зритель в зале вообще вряд ли видел худую черноволосую девочку, размахивающую, надеюсь синхронно с остальными, руками и ногами. Потом вы почему-то покраснели и при взмахах как-то странно хрустели, вечером стали сильнее, чем обычно ныть, но я не обращала на вас внимания, я вас не слушала, только вперед, только к своей цели – встать в первый ряд, второй справа….
«Какая ты красивая, смотри только будь аккуратной», - голос мамы звучал как сквозь вату. Я ничего не слышала, я видела только это легкое, воздушное, белоснежно белое волшебство, которое струилось вокруг моей талии, поднималось как облако, когда я делала гранд батман (*гранд батман – взмах ноги на 90 градусов) , и плавно опускалось, окутывая меня и все вокруг запахом рая. Моя первая балетная пачка. Не сшитая из тюли, накрахмаленная и завязанная на дешевую бельевую резинку, а специально купленная в специализированном магазине в самой Москве, уложенная заботливо в целлофановый пакет, совершившая перелет на самолете и торжественно врученная маме. Мне семь лет, я в неземной пачке, на сцене в актовом зале балетного училища. Сейчас решиться моя судьба. У меня перехватывает дыхание, слезятся глаза, но мои ноги встали в первую позицию, все задания хореографа выполнили четко, не подвели меня, не подогнулись, когда тетя из первого ряда зала произнесла мою фамилию и имя. Я прошла, я поступила…. Гранд батман, гранд батман, выше, выше, выше…..
Тепло, как тепло от воспоминаний, от маминой руки, которая нежно перебирает мои слипшиеся от пота волосы. Повернув голову чуть влево, если сфокусировать взгляд, то вижу такое родное, заплаканное лицо мамы. Боже, какая тревога в ее глазах. Такая же тревога у нее была, когда она, держа сумку в одной руке, а в другой сжимая мою холодную ручку, открыла тяжелую, светло-коричневую, с красивыми, коваными завитками по бокам дверь училища. Я была спокойна и счастлива, закинув голову назад, я рассматривала желтый, стеклянный потолок. Если зажмурить один глаз, то увидишь половинку солнца, светящее через его золотистые перекладины. «Ну, все! Дальше сама! Ты не передумала? Мы увидимся с тобой теперь только через шесть дней? Ты будешь скучать? Не будешь плакать?» - мама тараторила без умолку, теребя мою светло-розовую шапочку с само вязаными тампонами на макушке. «Иди мама. Все будет хорошо. Я люблю тебя» - как странно: за минуту, перешагнув порог училища, который потом станет мне вторым домом, где буду проводить с восьми часов утра до десяти вечера долгих восемь лет, я стала взрослой, рассудительной не по годам девочкой, упорно стоявший по пять часов у «станка», внимательно записывая правила по русскому, читая Пушкина, решая примеры по математике и каждый вечер тихо плача в подушку на жесткой кровати под одеялом с синими кляксами на желтом фоне.
Чуть вниз и прямо взгляд, фокус, видно, как кто-то большой и белый сзади подошел к маме, нежно положил руки ей на плечи. Она резко обернулась и сразу вскочила со стула. «Давайте отойдем» - глухой чуть грубый голос выплыл из пустоты больничной палаты и вместе с мамой удалился в угол комнаты. «Гангрена…. Придется ампутировать….ДА, обе…. Скорее всего завтра….. Откладывать нельзя…. НЕТ, пока только ступни…. Дальше будем смотреть….»
Гангрена – какое интересное слово, сразу подряд три согласных нгр – «Народная гангреновая республика». Это слово я слышала в кино. Старый черно-белый фильм, не помню, как назывался - летчик, измученное лицо, ползет по лесу, потом отрезали ноги. По воскресеньям, в общежитие, если не уезжаешь домой разрешали включать телевизор. Мне 12 лет и я не поехала домой, не было сил: собирать вещи, трястись в автобусе, пешком идти до дома, до глубокой ночи слушать маму о том, как она скучает и как ей плохо без меня. Вдыхать аромат пирогов, только что вытащенных из печки, покрытых застиранным кухонным полотенцем, из-под которого еще струиться легкий дымок. Понимать, что слюна, предательски стекает от уголка губы и падает на голубой, с желтыми васильками в черной окантовке домашний халат с оторванным карманом. Чувствовать, как от запаха рыбы с рисом и слегка поджаренным луком кружиться голова, и не съесть ни кусочка, даже крошки нельзя. В тот год я стала девушкой. Как сказала врач из медкабинета училища с очками в серо-желтой оправе и в халате, из-под которого торчала юбка с вытянутыми серебристыми нитками, как будто ей в юбку вшили дождик с новогодней елки: «Ну что же - гормональные изменения, хочешь остаться в профессии только овощи и вода, вода и овощи… конечно лучше фрукты, но где же их взять?» Конечно, я хотела остаться – и теперь только овощи и вода, с овощами в общаге было туго, а из фруктов только порезанные дольками сморщенные яблоки. Следовательно: вода, вода, вода…. К вечеру кружилась голова и девушкой я становилась уже не каждый месяц, иногда раз в пять месяцев, а иногда и раз в восемь.
«Ну, моя хорошая, давай готовиться, обмыть тебя надо перед операцией…» - теплая морщинистая рука бережно приподняла меня над кроватью, подстилая темно-зеленую мятую клеенку с обгрызенными краями. Я вижу обломанные с черной тесьмой ногти, руки в коричневых пятнах, проводящие теплой тряпкой по моему ничего не чувствующему телу. Слышу причитания скрипучего голоса: «Ой, господи, грехи наши тяжкие… Как пушинка…». «Обмыть тебя надо…» Какое двоякое значение у этого слова: обмыть водкой - победу, юбилей, очередную звездочку, рождение ребенка, новую машину и обмыть покойника перед похоронами…
«Операция шла по плану, но во время операции у пациентки произошла остановка сердца. Мы провели реабилитационные мероприятия, но они не имели успеха. В 8 часов сорок минут мы констатировали смерть пациента. Ослабленный иммунитет, малорациональное питание, анорексия, большие физические нагрузки. Примите наши соболезнования…..»