12.06 – 13.06.2019.
Как-то раз в один далеко не праздничный и не выход ной день припёрся сорокалетний графоман Дырявкин к своему однокласснику, писателю и поэту Ручкину. Случилось сие происшествие, когда оба они уже выспались по двенадцать часов и около полудня продрали большие и одухотворённые свои мигалки. Графоман Дырявкин давно знал писателя Ручкина, и поэтому ему не составило труда нарисоваться у него без предварительной договорённости. Пришёл в обед, ничего с утра не жрамши, и пустой. Даже бутылку не соизволил притащить для раздушевности беседы.
Тревожил его гордыню давно один вопрос – почему Ручкин принципиально не публикуется, а Дырявкин каждый месяц издаёт свою лабуду то в периодической печати, то вот недавно в альманахе у одного известного на всю страну литератора засветился, ради чего взял кредит на пять лет… Зато был повод для выебона. Неделю лазал пижон этот во фраке и шляпе-цилиндре, вознеся прыщавый лик к небесам и сцепив руки за спиной, как истинно дворянский недобиток. Он бы и дальше продолжал так лазать, если б ему не намылили шею гопники, когда он не пояснил им за шмот. Пришлось переодеться в обычный костюм перед визитом к Ручкину, хотя сперва мелькнула трусливая мысль вовсе вырядиться в адидасовскую мантию и гонять так через весь город со своей поповской бородой.
Ручкин, когда его застал непрерывно дребезжащий звонок в дверь, жарил себе яичницу на завтрак, которую намерен был запивать молоком. От подобной настойчивости звонка к двери пришлось бежать, будто последний заяц, врезаясь в стенки и за дверные косяки цепляясь. Вдруг пожар? Или ещё хрен знает что? Но нет. В глазке высветился всего лишь давно известный силуэт маленького, пухлого, краснолапого и толстопалого друга детства. У Ручкина отлегло от сердца и инфаркт перенёсся на неопределённый срок.
«Здорово, Александр Сергеевич, мы к тебе без приглашения сегодня, уж извини благодушно. Но мне есть о чём с тобой посоветоваться» - пискляво выпалил на одном дыхании Дырявкин.
«И тебе не хворать, Жора Шарлевич, что ж ты даже не позвонил, прощелыга, не предупредил о визите? Ты же знаешь, что у меня инфаркт был!» - с укоризной вогнал в краску Ручкин Дырявкина.
«Прости великодушно. Очень нужен твой совет. У тебя есть ли выпить-то?» - мечтательно прищурился Жора.
«Какой ты, к чертям собачьим, француз, если ты с утра ещё не пьяный? Где твои манеры? Как же четверть вина на аперитив?» - подколол Сашка Жорку.
«Ты прекрасно знаешь, что француз я только по деду, отец и тот француз только наполовину, да и то был проходимец, а фамилию я вообще от матери взял. Впусти в дом, хватит меня тут держать, как электрика» - стал уже надувать свои пухлые губки Дырявкин.
«Я тебя, пожалуй, действительно впущу, потому что я русский. Хватит тут стоять, снимай свои ботинки и проходи на кухню».
Дырявкин послушно снял обувь и одел тапочки, хотя и не стал снимать свой костюм, несмотря на то, что Ручкин предстал перед ним в майке-алкашке и трениках с оттянутым коленом, в шести местах прожжённых сигаретами.
Ручкин же, тем временем, достал из морозилки литровый штоф Байкала, два стакана и выключил яичницу, которая начала подгорать.
Графоман, вальяжно вперив своё толстое тулово в шестиметровую кухню писателя, стал её пытливо разглядывать, и напоролся своим хищническим взглядом в конце концов на то, что искал.
«ООО, литровина? Это хорошо, коллега. Давай наливай для аперитива, для сугрева, аппетита и как его там?»
«Душевного состояния» - в миллионный раз повторил обиходную для совместных попоек фразу писатель. Он снял с плиты яичницу, разрезал её на два куска и плюхнул эти полумесяцы на тарелки, одну из которых поставил перед своим гостем, который уже безо всякого приглашения расселся на стуле и немигающим взглядом уставился на бутылку с амброзией. Затем хозяин достал две вилки, четверть серого хлеба и разломал её надвое. Сев на стул напротив своего приятеля, Ручкин выжидающе на него вытаращился.
«Ну что, начал за здравие, а кончил за упокой? Что у тебя там такое помпезное приключилось, давай рассказывай» - стал допытываться Ручкин.
«Нет, ты сначала налей, а то как же я… зачитать тебе хочу вот кое-что из своего нового. Вот думаю, может поправить посоветуешь какие строчки?»
«Вообще я сегодня пить не хотел, мне в ночь на смену. Но хрен с тобой, раз уж ты припёрся» - Ручкин налил сперва себе почти целый стакан, но едва водка покрыла дно стакана Дырявкина, тот сделал жест рукой, что ему хватит.
«Сто, стой… Хорош пока. Мне ещё, может быть, в издательство сегодня ехать».
Ручкин, не умевший пить по полкапли, опрокинул целый стакан в свой ржавый водосток, хрекотнул, дёрнулся и закусил яичницей. Дырявкин чинно выпил, и, отрезав с помощью ножа и правой руки мизерный кусочек от полумесяца на тарелке, предварительно нанизав его на вилку, толкнул себе в жеманную пасть. Потом он так же неторопливо достал из кармана пиджака вчетверо свёрнутый лист, исписанный каллиграфически выведенными литерами, и протянул его своему собутыльнику.
«Ну, что мне тут исправить? Где может неточность какая, али приврал мизер?»
Ручкин, прочитав содержимое этого манускрипта, закашлялся и чуть не выдал наружу только что опрокинутый стакан с водкой.
«Выкинуть на хуй. Твоя писанина ни на что не годная, а ты всё прёшь, как Тигр против наших ИСов. Не получится у тебя ни хера. Того, о чём ты пишешь, не существует в природе. Этого не только у нас в стране нет, но и в твоей Германии или Франции, тоже, маловероятно, что есть. Кто тебя вообще читает, скажи мне, милый человек? Сколько ты уже кредитов понахватал? Не надоело свиней этих кормить? Ведь не на убой же, себе в убыток серешь!»
Дырявкин обиженно вырвал листок из волосатой лапищи своего литературного оппонента и засунул обратно в карман. Он явно был недоволен реакцией Ручкина. К тому же, этот одеколонный граф опьянел с двадцати граммов сильнее, чем его одноклассник с двухсот.
«Но ты же говорил в прошлый раз, что тебе нравится поэма про Москву? Тебя особливо рифма «зиккурат – в аккурат» вдохновила. Что теперь-то не так? Я же люблю свою страну, я не могу пренебрегать, как ты, красотой её природы, её женщинами, архитектурой и так далее. Это тебе кругом мерещатся помойки да плевки на асфальте, бомжи, окурки всякие, вот поэтому к тебе всё это и липнет. Это ж надо думать – в сорок лет инфаркт заработал! Притом и не работал особо нигде в смысле физически-то…
«Слушай ты, аккуратист хуев, мне из-за твоего сегодняшнего высера поплохело, я чуть опять не заработал себе рубец на следующем клапане. Про Москву мне понравилось, да, потому что про неё нельзя написать иначе. Труп в аккурат на центральной площади страны! Я бы тоже это подметил. Только я бы поиздевался над этой ситуацией, а ты ей восхищаешься. Так же написал бы, слово в слово, но с другим посылом, понял ты меня?»
Ручкин опять налил себе в стакан и, не чокаясь, вылакал его уже без закуски. Чем больше он пил, тем трезвее становился. От расстройства Дырявкин выхлебал пятьдесят грамм вместо двадцати пяти и опьянел ещё сильнее.
«Я на тебя обиделся. Впрочем, мне плевать. Не понравилось и хуй с тобой. Я вот что хотел тебя спросить, чудесный ты мой литератор – подобострастно захныкал Жора – почему вот ты вообще не публикуешься? У тебя же есть и работа, и пенсия по инвалидности. Ты ж не для того дураком полгода прикидывался, чтоб эту пенсию всю проедать, пропивать, да прокуривать? Ведь не обижаюсь я на тебя за то, что ты критикуешь мои записки, твоим талантом я восхищаюсь, да и многие восхищаются. Почему ты не публикуешься, Саша?»
«Представь себе такую ситуацию – принялся грешить аллегориями, закинув за воротник ещё стакан и налив двадцать грамм Жорке – вот у тебя свой бизнес. Ты производишь алкоголь. У тебя свой завод, понял ты меня, хомяк брюхатый? Ты платишь налоги, получаешь прибыль с продаж, все дела. И тут тебе поступает заказ из очередного магазина. Заказ на крупную партию дорогого и крепкого алкоголя. Водок, коньяков марочных, рома и текилы, всего, в общем, понимаешь ты мою мысль?»
«Пытаюсь» - пробухтел Жорж.
«Ну так вот – продолжил Саша. Ты заключил с ними сделку, все дела, загрузил ты две тонны, а лучше пять тонн самого лучшего пойла, приехал туда в надежде, что сейчас разживёшься на нехилые барыши, а тебе там и заявляют – плати, лох подвальный!»
«Не понял? Как это плати? Ведь ты везёшь им свой товар, притом очень ценный товар, они должны платить тебе, ты же поставщик, извини меня…»
«Не извиню. Потому что именно так поступаешь ты сам, как последний адаптант, пропивший всё уважение к себе и к своему труду. Только ты не водку продаёшь. Ты платишь этим подлюкам нехилые деньги, да ещё и даришь половину авторских прав на своё творчество! Это они должны тебе платить за твои публикации! Это твой каторжный труд! Ты пытаешься донести его до своих читателей, ты отдаёшь, а не получаешь, так с какого бы ебучего пса тебе ещё за это и платить? И авторское право должно оставаться только за тобой! Что, тёзка мой, которого твой тёзка, такой же лицемер и подонок, убил, платил за публикацию своих стихов? Нет, не платил! Ему платили. И другим платили! А сейчас всё с жопы на голову перевернулось!»
«Ну ты ловкач, как подвёл. Стоит задуматься. А я ведь никогда раньше о таких вещах вообще не размышлял… Вроде все платят и я платил» - озадаченно пробуркал Дырявкин.
«Да ты много о каких вещах не думал» - уже поуспокоившись, долил остатки водки себе и своему гостю Александр. Они выпили и некоторое время сидели молча. Затем Дырявкин медленно поднялся и, подобно зомби, поплёлся к выходу. Разгорячённый после четырёх стаканов Ручкин тоже стал собираться на смену в свою охранную конуру.
«Ну это… спасибо за совет тебе, кореш… Мне больше никто бы такого не сказал» - стеснённо внутрь себя хлюпнул Жорка.
«Да всегда обращайся, на здоровье!» - отмахнулся от него Сашка и они вышли в осенний сумрак.
С тех пор Дырявкин больше никогда не печатался. Вскоре он, очнувшись от своего морока, и осознав размеры своих долгов, не придумал ничего лучше, чем прострелить себе горло из травматического пистолета. На похоронах его присутствовало десятка два человек, в их числе и Ручкин, который горько сожалел о том, что теперь не осталось вообще никого, кто хоть иногда поделится с ним своими наивными и задорными сочинениями, доверится ему и выслушает его самого.