После восшествия на престол Ивана IV, впоследствии – Страшного (Грозным его назвали позднее публицисты, благосклонные к царю-извергу) Московия оказалась перед выбором: продолжить ли свой, особый – якобы византийский, а на деле ордынский – путь, или же начать движение в сторону Европы. Несмотря на территориальную, политическую и религиозную изоляцию, европейцы все-таки в каких-то количествах присутствовали в Московии. Новгород и Псков продолжали вести торговлю с Европой, хотя и в гораздо меньших масштабах, чем до монгольского завоевания, и там постоянно жили литовцы, немцы и шведы. Было и определенное идейное влияние: в частности, с контактами с Европой некоторые историки связывают появление на Руси ересей стригольников и жидовствующих.
При Иване III в Москве появляются итальянцы: хотя их количество было мало, они внесли огромный вклад в возобновление культурного развития русских земель. Итальянцы фактически построили новый Московский Кремль, Нижегородский Кремль, стены Китай-города и несколько известных церквей как в столице, так и в других городах. Аристотель Фиораванти не только возвел Успенский собор и стены Кремля – он построил в Москве пушечный двор (до этого пушки импортировали из Литвы и Швеции). «До середины XVI столетия вся московская артиллерия фактически создавалась по итальянскому образцу с активным участием наемных специалистов из Италии. Это позволило московским князьям иметь лучшую в Восточной Европе артиллерию и превратить княжество в огромное царство. В 1552 г. при штурме Казани погиб Иван Аристотелев - ставший русским воином правнук итальянца Фиораванти.
Если первым военным специалистом из Западной Европы на Руси стал итальянец, то первым собственно наемным бойцом стал командир отряда ландскнехтов из Германии. 13 сентября 1502 г. после сражения русских и ливонских войск у озера Смолин под Псковом на сторону «московитов» перешел Лукас Хаммершеттер, командир отряда наемников из Брауншвейга. Хаммершеттер долго служил в России…» (А. Волынец Иностранный легион русских царей. «Русская планета», 25 февраля 2015).
«Сотрудничество Руси и Германии продолжилось в ХV в. В 1491 г. на Русь были приглашены два немецких рудокопа, которые обнаружили на Печоре залежи серебряных руд. В период с 1517 по 1521 гг. из немецких земель прибыло несколько бомбардиров-пушкарей, сыгравших во время татарского нашествия 1521 г. значительную роль. В обороне Москвы отличился пушкарь Николай из Шпайера. В числе защитников Рязани был другой пушкарь − Иоганн Йордан, чье имя среди прочих героев высечено на специальной доске в Рязанском Кремле. Активно вели торговлю с Россией немецкие купцы. Они приезжали через западные границы России, но главным для них был морской путь из Любека, Данцига и, особенно, Гамбурга, через Архангельский порт [ошибка в хронологии: Архангельск был основан в 1584 г., но торговля в устье Северной Двины, в Холмогорах, началась гораздо раньше – прим. авт.], откуда они попадали в Москву» (История российских немцев. Интернет-портал RusDeutsch).
Благодаря этим контактам европейский путь развития Московии казался открытым: значительная часть русской элиты понимала, что будущее страны связано с опорой на европейцев-христиан. А так как все православные земли, кроме Московии, потеряли самостоятельность, в качестве партнеров оставались только католические государства.
Придя к власти, молодой Иван IV первое время склонялся к европейскому пути развития. О его стремлении вступить на этот путь, но и о его сложностях свидетельствует «дело Шлитте». Вскоре после коронации, в 1547 г., царь поручил немецкому купцу Гансу Шлитте завербовать в Европе и организовать приезд в Москву специалистов различных профессий: металлургов, горняков, строителей, оружейников, врачей, фармацевтов, теологов и переводчиков. Шлитте завербовал в Европе около 300 человек, и они отправились в Москву через Ригу и Любек. Рижская группа была неожиданно арестована по решению властей Ливонского ордена и заключена в Венденском замке. После пяти лет заключения специалисты были вынуждены согласиться остаться в Ливонии. У них не было выхода: мастер Ганц, попытавшийся самостоятельно и без разрешения пробраться в Москву, был схвачен и казнен. Любекская группа также была задержана: Шлитте арестовали власти Любека, потребовавшие огромную сумму за транспортировку специалистов в Московию. Таких денег у купца не было, и он оказался в тюрьме. Завербованных Шлитте специалистов никуда не пустили.
Ганзейский союз, в состав которого входил Любек, и Ливонский орден не желали, чтобы специалисты усилили военный и экономический потенциал Московии. Они действовали и в интересах Швеции, закрывшей Балтийское море для свободного судоходства в русские земли. Следует указать, что способ недопущения специалистов в Московию полностью противоречил даже тогдашнему, весьма расплывчатому международному праву. Ни Ганзейский союз, ни Ливония, ни стоявшая за ними Швеция не находились в состоянии войны с Московией, и подобные действия были незаконны. В Москве их справедливо расценили как грубое национальное оскорбление: с Московией обошлись как с диким, языческим племенем, которому нельзя предоставлять доступа к современной технике. По мнению Н.М. Карамзина, именно «дело Шлитте» стало причиной начала противостояния Московии с Западом, вылившееся в 1558 г. в Ливонскую войну.
Если во времена первых киевских князей-христиан Русь хотя и сильно уступала Европе по уровню развития, но все же воспринималась на Западе как как «своя» (в отличие от мусульманских и языческих стран), то после татарского завоевания все изменилось. До XVI века так грубо по отношению к православным католики не поступали. О Московии в Европе знали очень мало, и воспринимали ее как часть «Тартарии» − так называли европейцы Золотую Орду и возникшие на ее обломках татарские ханства. Слово «Тартария» ассоциировалось у европейцев не только с татарами, но и с древнегреческим Тартаром (адом), и обособленная страна среди глухих лесов представлялась дикой и страшной страной язычников и «сарацинов». Это подтверждалось в сознании европейцев и тем, что во время постоянных московско-литовских войн Москва выступала в союзе с татарами, а литовцы – с поляками и ливонцами. Московско-литовские войны в основном были вызваны попытками Литвы принудить удельных пограничных православных князей к принятию католичества.
Сигизмунд Герберштейн, неоднократно бывавший в Москве в качестве посла Священной Римской империи при правлении Василия III, в своей фундаментальной книге о Московии описывает ее как абсолютно чуждую страну – примерно так же, как европеец того времени писал бы о Японии или Индии (Сигизмунд Герберштейн. Записки о Московии. М.: МГУ. 1988. Восточная литература). Сам он относился к русским доброжелательно; что уж говорить о менее образованных и компетентных европейцах! А могло ли быть по-другому, если само задание, данное Шлитте, свидетельствует о крайней отсталости Московии по сравнению с Европой?
За командированием Шлитте в Европу стояла группа особо приближенных к царю высших сановников (А.Ф. Адашев, А.М. Курбский, митрополит Макарий, протопоп Сильвестр и др.), настроенных на европеизацию Московии. Эту группу – фактическое правительство страны – князь Андрей Курбский назвал «Избранной радой». Хотя термин «рада» в Московии никогда не употреблялся (князь-беглец писал свои послания из Литвы, где слово «рада» от немецкого rat – «совет» было общеупотребительным), название «Избранная рада» укоренилось в исторической литературе, поскольку никаких других указаний на эту группу реформаторов, помимо писем Курбского, не сохранилось. Европейский вектор их деятельности несомненен: до опалы членов Рады были проведены военная, судебная, управленческая реформы, сформировалось местное самоуправление. Был созван Земский собор: Московия стала сословно-представительной монархией европейского типа. Появился новый, более совершенный Судебник; упорядочено налогообложение, отменены кормления, принят Устав о государственной службе, создана система приказов (министерств). Был также утвержден Стоглав (сборник решений Стоглавого собора 1551 г.), регулировавший церковные вопросы и в какой-то степени сдерживавший недостатки и пороки церковной жизни. Собор принял важнейший, но так и не исполненный закон о всеобщем образовании. В 1554 г. в Москве открылась первая русская типография.
Однако Рада не имела никакой легитимной основы (правительством являлась Боярская дума), и представляла собой неформальную группу высокопоставленных вельмож, умевших оказывать влияние на молодого царя. Крах экспедиции Шлитте нанес по позициям Рады сильнейший удар, но какое-то время она все же оставалась у власти. По мнению историка Владимира Кобрина, пока царь был молод, он находился под влиянием энергичных и умных советников из Избранной рады, которые могли умерять его буйный характер и наставлять на тот путь, который они считали верным (Кобрин В.Б. Иван Грозный. - М.: Московский рабочий, 1989). Но когда царь возмужал, особенно же после завоевания Казанского и Астраханского ханств, он почувствовал себя уверенно и начал выходить из-под влияния советников. Иван IV постепенно становился самодержцем, правящим безо всяких ограничений, не считаясь ни с чем и ни с кем – как истинный татарский эмир, к тому же не ограниченный ни законами шариата, ни этическими нормами, принятыми в исламском мире.
Малообразованные, примитивные люди всегда упрощенно воспринимают окружающий мир, и тянутся к простоте в принятии решений. Все сложное кажется им искусственным и ненужным. Поэтому можно с большой долей уверенности предположить, что Иван IV искренне не понимал, зачем нужен новый Судебник – ведь есть же царь, который все решает! И к чему в этом случае Земский собор? Нужны ли вообще все эти утомительные новации, если в старину обходились без них? Наверняка примерно так думала и значительная часть московской элиты.
По-видимому, впервые Рада вызвала недовольство царя несогласием с его идеей захвата Ливонии. Несправедливость запрета русской торговли на Балтийском море ганзейскими немцами и шведами, как и незаконность «дела Шлитте» были несомненны. Иван IV надеялся на мощь своей армии, недавно разгромившей Казанское и Астраханское ханства, и, по мнению некоторых историков, вовсе не собирался прорубать «окно в Европу» (Филюшкин А.И. Изобретая первую войну России и Европы: Балтийские войны второй половины XVI века глазами современников и потомков. Санкт-Петербург: Дмитрий Буланин, 2013). Согласно этой версии, он просто хотел «выбить» из ливонцев «Юрьеву дань» − ежегодные выплаты за бывший русский город Юрьев (Дерпт), которые Орден прекратил в нарушение договора. Во всяком случае, не существует свидетельств о стремлении Ивана IV прорваться в Европу, и все документы начальной эпохи войны говорят только о требованиях выплаты дани. Почему Рада возражала против нападения на Ливонию, мы, похоже, не узнаем никогда. Возможно, ее члены были достаточно прозорливы для того, чтобы предвидеть создание мощной европейской коалиции против Московии, справиться с которой русская армия не сможет – что, собственно, и произошло. Возможно, Рада также настаивала на доведении до конца уничтожения осколков Золотой Орды, сильнейший из которых, Крымское ханство, представлял собой мощную военную силу и вдобавок опирался на помощь единоверной Турции. Во всяком случае в 1559 г. между Москвой и Орденом было заключено перемирие, инициатором которого стал член Рады окольничий Алексей Адашев. Перемирие закончилось плохо: часть русских войск была переброшена против Крыма, где не добилась успеха, а ливонцы, узнав об уходе русских войск, нарушили перемирие и нанесли оставшимся русским гарнизонам ряд сильных ударов. В 1560-61 гг. русская армия в Ливонии столкнулась с коалицией ливонцев, Литвы и Польши, к которой несколько позже присоединилась и Швеция, и начала терпеть поражения. Как любой деспот, царь обвинил в неудачах тех, кто пытался удержать его от ошибок, т.е. Раду. Столкнувшись с неприязнью царя, Адашев отбыл из столицы на фронт, где был арестован и вскоре умер в заключении. Его родственники были казнены. Протопопа Сильвестра царь обвинил в смерти жены и сослал в Кирилло-Белозерский, а затем в Соловецкий монастырь, где опальный вождь Рады окончил свои дни. Митрополит Макарий репрессиям не подвергся, но, поняв, что реформаторская деятельность более невозможна, попытался оставить митрополичий сан и вскоре умер. Воевода Курбский, сражавшийся с ливонцами, узнал об опале Адашева и Сильвестра, и, опасаясь на свою жизнь, в 1563 г. перешел на сторону врагов. Избранная рада перестала существовать.
В 1565 г. царь создал опричнину – государство в государстве со своей территорией, армией и церковью, противопоставленную т. н. земщине, т. е. всей остальной стране («Опричь» означает «вне»; опричнина находилась вне всякого закона. Это была не имевшая аналогов в мировой истории организация, официально выведенная за пределы правового поля).
Создав опричнину, Иван IV приступил к сокрушению всех и всяческих правовых начал, т.е. возведя произвол в принцип своего правления. Бежавший в Литву Андрей Курбский, обвинявший в своих знаменитых письмах царя в зверствах и бесчинствах, делает упор на то, что эти действия недостойны христианского государя. Иными словами, он требует от царя следовать нравственным принципам и юридическим нормам, которые должны быть едины и для великого государя, и для подданных (неудивительно, что любимым писателем Курбский почитал Максима Грека).
В свою очередь, царь в ответном послании возмущается: как он (Курбский) смеет ослушаться своего государя, даже «строптивого» (т.е. несправедливого)? И формулирует основной принцип произвола: «…Жаловать своих холопов мы всегда были вольны, вольны были и казнить». То есть он впервые объявляет своими холопами (рабами) все население страны. Это не что иное, как принцип восточного, а не христианского и не европейского, владыки: «праведный эмир» – безусловный и неограниченный властелин своих подданных; никакие законы его не связывают (они – для простолюдинов); над ним – только Аллах.
Считается, что государь, создавая опричнину, боролся за усиление верховной власти и централизацию страны. Боярство, невзирая на личные качества бояр (зачастую малопривлекательные) и их частные интересы (часто своекорыстные), пыталось защитить свои права, т.е. боролось за сохранение (точнее, узаконение) законности. Кроме того, нет никаких свидетельств существования боярской оппозиции и противодействия бояр централизации страны. Бояре – не европейские графы и бароны: в Московии крупные феодалы не имели не только замков, но и единых земельных владений. Они были сильны только своим членством в объединенной элите государства, и были не меньше, чем царь, заинтересованы в сильной власти и централизации. В качестве примера «боярской смуты» приводится попытка части аристократии возвести на московский трон во время болезни Ивана IV его двоюродного брата Владимира Старицкого, но это была обычная борьба за престол, не имевшая никакого отношения к борьбе с централизацией. В Московии не было четкого закона о престолонаследии, а Владимир Старицкий, имел на престол не меньше прав, чем сам Иван IV. Бояре, выдвинув его кандидатуру, как раз заботились о законности власти, т.е. об укреплении, а не ослаблении страны. Получается, что теорию борьбы царя с боярской фрондой и опричнину как орудие в этой борьбе следует отвергнуть. Равно как и опору царя на мелкое дворянство и простолюдинов: среди опричников было немало бояр, а к простому народу всегда апеллируют тираны для решения своих задач – это определил еще Аристотель.
Опричнина залила страну кровью, причем не только и не столько боярской; вместе с опальными вельможами убивали их родных, близких и слуг, разоряли и выжигали принадлежавшие им селения. Во время похода опричников против Новгорода, где якобы появилась «измена и крамола», опричники жгли и разоряли города (Тверь, Клин, Торжок) и села на всем пути следования из Москвы, население которых к «измене» никакого отношения иметь не могло. После массового избиения новгородцев (в основном простых горожан, не имевших никакого отношения к политике), город был совершенно разграблен, как и все населенные пункты в окружности до 300 верст от него.
О том, как «искореняли крамолу» опричники, написано в воспоминаниях немецкого авантюриста Генриха Штадена, некоторое время командовавшего одним из опричных отрядов. Он с феноменальным цинизмом описывает грабежи и насилия, массовые убийства и вымогательство, творившиеся им лично и другими опричниками. Опричнина в его описании – это необъявленная непрекращающаяся война против земщины; война без всяких правил, совершенно зверская и бессмысленная. Грабительский смысл этой войны кондотьер совершенно не скрывал. (Виппер Р.Ю. Иван Грозный. М-Л.: Издательство Академии Наук СССР, 1944. Электронная версия). Свидетельства Штадена о бандитском характере опричнины полностью подтверждаются всеми известными русскими и иностранными источниками.
Утверждения поклонников Грозного о том, что жертвами опричнины были якобы политические противники центральной власти и изменники, опровергаются всей массой документальных свидетельств той эпохи, частично опубликованных историком В. Кобриным (Кобрин В.Б. Иван Грозный. М.: Московский рабочий, 1989). Эти документы показывают картину полного ограбления, обнищания, разорения и одичания Московии, разрушения всей крестьянской жизни, упадка и обезлюдения городов.
В. Кобрин отмечает, что «писцовые книги, составленные в первые десятилетия после опричнины, создают впечатление, что страна испытала опустошительное вражеское нашествие». До 90% земли лежало «в пустее». Многие помещики разорились настолько, что бросили свои поместья, откуда разбежались все крестьяне, и «волочились меж двор». В разгромленном и разграбленном Новгороде после ухода опричников распространилось людоедство…
Разгул террора затронул и церковь. В 1569 г. Малюта Скуратов задушил митрополита Филиппа, отказавшегося благословить поход на Новгород. Были убиты архимандриты Чудова монастыря в Москве Евфимий, и Симонова – Иосиф. Был уморен голодом новгородский архиепископ Леонид (новгородских священников и монахов опричники перетопили в Волхове почти всех), убит протопоп Архангельского собора Кремля Иван.
После опричнины, а также после поражения в Ливонской войне (1558-1583 гг.), в которой полегла чуть ли не вся русская армия, Московия представляла собой совершенно опустошенную страну; в источниках того времени этот период называют «порухой». Жертвами массового террора и военного лихолетья, как всегда, стали в первую очередь наиболее энергичные, образованные и нравственные люди, так что жестоко пострадал генофонд нации.
Огромное значение имел и моральный урон. «[Иван Грозный] умел в налаженных бытовых формах совмещать зверство с церковной набожностью, оскверняя самую идею православного царства» (Г.П. Федотов «Святой Филипп митрополит Московский», Париж, 1928 г.). Таким образом, итогом правления Ивана IV стало падение авторитета как царской власти, так и церкви, ослабление нравственных ориентиров народа и обессмысливание идеала праведного православного царства, выражавшегося в догмате «Москва – Третий Рим».
Со времен крещения Руси русские князья старались придерживаться византийской симфонии – гармоничного соправления монарха и православной церкви. Однако превращение Великого княжества Московского в Московский улус превращало симфонию во власть государя над церковью, − наверное, впервые это проявилось в аресте митрополита Исидора по приказу Василия Темного. Опричный террор, затронувший в том числе и церковь – это уже не просто не симфония, а варварство, не имеющее отношения ни к какой теории и вообще к религии.
И все же: в чем причина перехода Ивана IV от европейской модели развития к примитивной полицейской диктатуре восточного типа, от Избранной рады – к опричнине, от Поместного собора – к новгородскому погрому? Некоторые историки и публицисты винят «козни бояр», вынудивших царя перейти к террору; гибель любимой жены, в которой он подозревал заговорщиков; внезапное сумасшествие государя; растущая ненависть и самого государя, и общества к Европе, поддержавшей Польшу и Швецию в борьбе с Московией и т.д. Вероятно, имели место все перечисленные факторы. Но главным все же было сильнейшее давление на царя той элитной группировки, которая хотела править, как во времена «шемякиных судов», т.е. методами произвола, и не желала для себя никаких юридических и нравственных ограничений. Вожди опричнины – Скуратов, Вяземский, Басманов, Годунов, иностранные авантюристы-кондотьеры, такие как тот же Штаден – это была партия произвола, победившая при Иване IV. «Вчерашний раб, татарин», − так характеризует Александр Пушкин в «Борисе Годунове» одного из виднейших опричников, будущего царя Бориса Годунова. «Вчерашний раб» − то есть из небогатых и незнатных, стремящийся сделать карьеру; «татарин» - это к вопросу о выходцах из Орды, переставших быть татарами и мусульманами, но толком не ставших русскими и православными. При этом не стоит винить в опричнине ордынских выходцев: русские дворяне и бояре, привыкшие жить и действовать по правилам Московского улуса, уже давно сами были носителями ордынского менталитета. А многочисленные опричники-европейцы наподобие Штадена, с удовольствием становились «ордынцами» - точно так же, как европейские ренегаты становились турецкими военными и вельможами ради карьеры, денег и возможности удовлетворять свои низменные инстинкты. Причем стать опричником было морально легче, чем ренегатом-«турком»: для этого не надо было принимать ислам, достаточно просто принести присягу московскому царю.
Во время правления Ивана IV Московский улус победил полуевропейское Великое княжество Московское. У народа, элиты и церкви не хватило образования и кругозора, чтобы предотвратить такое развитие событий. Привычка подчиняться власти, а власть при татарском господстве была априорно несправедливой и жестокой, вкупе с непониманием интересов страны и неумением защищать собственные права – вот состав зелья, обеспечившего торжество «ордынской» реакции.
Московии было не суждено оправиться от последствий опричнины и ливонской катастрофы. В самом начале XVII века небывалый по масштабам и длительности голод унес жизни сотен тысяч людей – умерло от 10 до 30% населения. А затем начались восстания и вторжения польских отрядов. Страна погрузилась в Смутное время, которое стало несомненным следствием опричной «порухи». В 1606-13 гг. Московия была объектом бесчинств польских, шведских, казацких, повстанческих, татарских, немецких и венгерских отрядов, а также разбойных шаек. Когда наконец восстания подавили, а интервентов изгнали, страна была совершенно разрушена и обескровлена. О масштабах разорения свидетельствует то, что количество крестьянских хозяйств уменьшилось вчетверо, а запашка – в 20 раз; в пограничных Ржевском и Можайском уездах – почти в 200 (!) раз, т.е. практически прекратилась.
Таков был трагический для Московии результат правления Ивана Грозного. Того самого, памятники которому недавно были торжественно установлены в Москве и Орле…