Продолжим разбирать суждения нашего графа о искусстве.
Следующая цитата:
Страшно подумать о том, с каким напряжением, с какими лишениями работают миллионы людей, не имеющих времени и возможности сделать для себя и для своей семьи необходимое, для того чтобы по десять, двенадцать, четырнадцать часов по ночам набирать мнимохудожественные книги, разносящие разврат среди людей, или работающих на театры, концерты, выставки, галереи, служащие преимущественно тому же разврату; но страшнее всего, когда подумаешь, что живые, хорошие, на все доброе способные дети с ранних лет посвящаются тому, чтобы в продолжение десяти, пятнадцати лет по шесть, восемь, десять часов в день одни — играть гаммы, другие — вывертывать члены, ходить на носках и поднимать ноги выше головы, третьи — петь сольфеджии, четвертые, всячески ломаясь,— произносить стихи, пятые — рисовать с бюстов, с голой натуры, писать этюды, шестые — писать сочинения по правилам каких-то периодов, и в этих, недостойных человека, занятиях, продолжаемых часто и долго после полной возмужалости, утрачивать всякую физическую и умственную силу и всякое понимание жизни.
Здесь Толстой повторяет то с чего он начал. Он опять полностью отрицает все существующее искусство. Для него нет сомнений, что книги малохудожественны, театры и концерты развратны, а детей, которых родители привлекают к познанию существующего искусства, губят и коверкают их сознание.
В академиях, гимназиях, консерваториях учат тому, как подделывать искусство, и, обучаясь этому, люди так извращаются, что совершенно теряют способность производить настоящее искусство и делаются поставщиками того поддельного или ничтожного, или развратного искусства, которое наполняет наш мир.
Итак что же такое "настоящее искусство" в понимании Толстого.
У людей, не извращенных ложными теориями нашего общества, у рабочего народа, у детей существует очень определенное представление о том, за что можно почитать и восхвалять людей. И основанием восхваления и возвеличения людей, по понятиям народа и детей, может быть только или сила физическая: Геркулес, богатыри, завоеватели, или сила нравственная, духовная: Сакиа-Муни, бросающий красавицу жену и царство, чтобы спасти людей, или Христос, идущий на крест за исповедуемую им истину, и все мученики и святые. И то и другое понятно и народу, и детям. Они понимают, что физическую силу нельзя не уважать, потому что она заставляет уважать себя; нравственную же силу добра неиспорченный человек не может не уважать потому, что к ней влечет его все духовное существо его.
Здесь остановимся подробно, поскольку Толстой начинает высказываться уже не в отрицательном смысле, а в утвердительном. Смотрим что он утверждает. Первое: восхваления достойна сила физическая. Второе: восхваления достойна сила нравственная.
Сила физическая, вынесенная Толстым в качестве достойного объекта для восхваления и искусства, есть лимбическая реакция на чужую доминантность. Или иначе, это есть реакция животного на размер и клыки визави. "Я уважаю тебя, поскольку у тебя большие клыки и ты сильнее, а если бы было наоборот, то я бы тебя не уважал". Это страх шакала перед львом. Какое это имеет отношение к разуму, основному качеству человека? Ни малейшего. Толстой демонстрирует как всегда отсутствие всякого разума и ума и просто констатирует свои лимбические (животные) реакции в виде истины.
Идем дальше. Следующее утверждение Толстого: "Следует уважать нравственную силу". Чтобы начать уважать нечто, следует точно знать что ты собираешься уважить. Что такое нравственная сила? Что такое нравственность? Ответа или своего определения Толстой не дает. А точнее все сводит к тому, что существует кроме физической доминантности еще и внефизическая, которую он называет нравственной. Он приводит в качестве носителей нравственной доминантности Христа, Будду и почему-то Сократа. Последнее ясно показывает необразованность Толстого и обрывочность его знаний. Он нахватался случайных знаний, видимо уже после своей разгульной молодости и на том остановился.
Толстой опирается в качестве примеров нравственной силы на представления крестьянина. Толстому даже в голову не приходит, что эти представления крестьянина о нравственной силе к примеру святых в свою очередь внушено извне, а не родилось естественным образом. Ну что крестьянину сказали, то он и уважает. Крестьянин пассивен в создании нравственных авторитетов, а активна в воспитании сознания крестьянина именно власть. Круг замыкается, но у Толстого это вне сознания.
Заметьте, что в качестве примеров объектов нравственного авторитета Толстой приводит имена, которые в свою очередь усвоены им в качестве доминантов не самим и не осознанно, а извне. (Я это утверждаю пока без пояснений). Причем сама идеология христианства им понята не своим разумом (он не имел для этого достаточно ума), она внушена ему извне авторитетом социума, в частности любимого им темного и необразованного крестьянства с коим Толстой так любил играться в сенокос.
Далее начинается уже просто анекдот. Наезд Толстого на Пушкина.
Когда вышли пятьдесят лет после смерти Пушкина и одновременно распространились в народе его дешевые сочинения и ему поставили в Москве памятник, я получил больше десяти писем от разных крестьян с вопросами о том, почему так возвеличили Пушкина? На днях еще заходил ко мне из Саратова грамотный мещанин, очевидно сошедший с ума на этом вопросе и идущий в Москву для того, чтобы обличать духовенство за то, что оно содействовало постановке «монамента» господину Пушкину. В самом деле, надо только представить себе положение такого человека из народа, когда он по доходящим до него газетам и слухам узнает, что в России духовенство, начальство, все лучшие люди России с торжеством открывают памятник великому человеку, благодетелю, славе России — Пушкину, про которого он до сих пор ничего не слышал.
Что же выводит Толстой из сказанного? Он не видит неразвитость, неграмотность и необразованность крестьянина, который даже Пушкина почувствовать не в состоянии. Толстой утверждает. что Пушкин, поскольку он не писал о сенокосе, о битье с плачем в косу и о качестве лошадей (все, что интересует крестьянина) создавал ложное искусство, извращение какое-то. На этом основании он утверждает, что поэзия Пушкина есть ложное искусство.
В самом деле, надо только представить себе положение такого человека из народа, когда он по доходящим до него газетам и слухам узнает, что в России духовенство, начальство, все лучшие люди России с торжеством открывают памятник великому человеку, благодетелю, славе России — Пушкину, про которого он до сих пор ничего не слышал. Со всех сторон он читает или слышит об этом и полагает, что если воздаются такие-почести человеку, то, вероятно, человек этот сделал что-нибудь необыкновенное, или сильное, или доброе. Он старается узнать, кто был Пушкин, и, узнав, что Пушкин не был богатырь или полководец, но был частный человек и писатель, он делает заключение о том, что Пушкин должен был быть святой человек и учитель добра, и торопится прочесть или услыхать его жизнь и сочинения. Но каково же должно быть его недоумение, когда он узнает, что Пушкин был человек больше чем легких нравов, что умер он на дуэли, т. е. при покушении на убийство другого человека, что вся заслуга его только в том, что он писал стихи о любви, часто очень неприличные.
Итак Толстой окончательно и однозначно отрицает любое искусство, если оно непонятно крестьянину или другому самому простому человеку.
Иначе говоря Толстой говорит, что не людей следует образовывать и поднимать их сознание науками, грамотностью, а искусство следует опускать до уровня человека, который в существе своем способен только производить пищу и размножаться.
Если бы Сталин думал и действовал по Толстому и не ввел всеобщее обязательное среднее образование, то не было бы России сегодня. Было бы чистое поле с дикими людьми и пришедшими извне завоевателями и поработителями. Толстой есть глухой невежда и глупец, не осознавший за всю свою жизнь простой истины, что знание есть благо для познающего и только оно. Грамотный и образованный человек в принципе не может быть безнравственным. Нравственность это не слепое следование авторитету и правилам им установленным, нравственность есть осознание себя в составе социума. Впрочем нравственность выработана эволюционно и, если утверждается извне, то может быть только испорчена и никак иначе.
То, что богатырь и Александр Македонский, Чингисхан или Наполеон были велики, он понимает, потому что и тот и другой могли раздавить его и тысячи ему подобных; что Будда, Сократ и Христос велики, он тоже понимает, потому что знает и чувствует, что и ему, и всем людям надо быть такими; но почему велик человек за то, что он писал стихи о женской любви,— он не может понять.
Следующий тезис Толстого касается похоти.
Искусство же служит в наше время главною причиной развращения людей в важнейшем вопросе общественной жизни — в половых отношениях. Все мы знаем это и по себе, а отцы и матери еще по своим детям, какие страшные душевные и телесные страдания, какие напрасные траты сил переживают люди только из-за распущенности половой похоти. И что же? Все искусство, и настоящее, и поддельное, за самыми редкими исключениями, посвящено только тому, чтобы описывать, изображать, разжигать всякого рода половую любовь, во всех ее видах. Только вспомнить все те романы с раздирающими похоть описаниями любви и самыми утонченными, и самыми грубыми, которыми переполнена литература нашего общества; все те картины и статуи, изображающие обнаженное женское тело, и всякие гадости, которые переходят на иллюстрации и рекламные объявления; только вспомнить все те пакостные оперы, оперетки, песни, романсы, которыми кишит наш мир,— и невольно кажется, что существующее искусство имеет только одну определенную цель: как можно более широкое распространение разврата.
Похоть в жизни Толстого играла значительную роль. Достаточно почитать его дневники, где он высказывается в том роде, что мол она (его жена) опять (гадина) меня соблазнила.
Отчасти относительно похоти сказано справедливо. Если речь идет о Рубенсе, то там ничего кроме отвратительной похоти никогда не изображалось. Но следует понимать, что женщина есть олицетворение красоты и мужчины хотят видеть изображение красивых женщин. Их это греет. Сами женщины тоже рады видеть себя в великолепном виде. Ergo: изображение голых женщин отнюдь не всегда разжигает похоть. Кстати, а что плохого в похоти? Если бы не христианство, то вообще не было бы такого внушенного отношения к голому телу как в объекту похоти, да и самого понятия похоти не существовало бы. В некоторых других религиях вообще нет такого понятия как похоть. Толстой последователен в ограниченности своего сознания христианством. Отчасти, как я полагаю, потому что ко времени написания трактата он был уже стар и несостоятелен. А потому судить о женщинах мог только со стороны таких терминов как похоть.
У Мольера есть прелестная сцена с престарелой ханжой. Тут я не утерплю и приведу всю цитату. Говорит Дорина:
"Высоконравственна и впрямь сия персона.
Но какова была она во время оно?
Ей старость помогла соблазны побороть.
Да, крепнет нравственность, когда дряхлеет плоть.
Встарь, избалована вниманьем и успехом,
Привержена была она к мирским утехам.
Однако время шло. Угаснул блеск очей,
Ушли поклонники, и свет забыл о ней.
Тут, видя, что, увы, красы ее увяли,
Оранта сделалась поборницей морали.
У нас таких особ немалое число:
Терять поклонников кокеткам тяжело,
И чтобы вновь привлечь внимание, с годами
Они становятся завзятыми ханжами.
Их страсть — судить людей. И как суров их суд!
Нет, милосердия они не признают.
На совести чужой выискивают пятна,
Но не из добрых чувств — из зависти, понятно.
Злит этих праведниц: зачем доступны нам
Те радости, что им уже не по зубам?"
Прелестно, не правда ли?
В молодости Толстой не задавался такими вопросами, а просто пользовал всех кто шевелится. И опять мы видим полное отсутствие ума у Толстого, и полное его подчинение собственной лимбике.
И наконец Толстой излагает выводы. Вот они.
Все усилия людей, желающих жить хорошо, должны быть направлены на то, чтобы уничтожить это искусство, потому что оно есть одно из самых жестоких зол, удручающих наше человечество.
Далее Толстой переходит в финальную часть своего трактата и говорит о том каким будет искусство будущего.
Художник будущего будет понимать, что сочинить сказочку, песенку, которая тронет, прибаутку, загадку, которая забавит, шутку, которая насмешит, нарисовать картинку, которая будет радовать десятки поколений или миллионы детей и взрослых,— несравненно важнее и плодотворнее, чем сочинить роман, симфонию или нарисовать картину, которые развлекут на короткое время несколько людей богатых классов и навеки будут забыты. Область же этого искусства простых, доступных всем чувств — огромна и почти еще не тронута.
Заметим, что речь идет о упрощении сознания людей будущего и о том, что искусство вслед за этим также должно быть упрощено. В этом смысле сегодня именно так и происходит. Капитализм в его стадии глобализма несомненно стремится к тому, чтобы превратить мыслящих людей в употребителей самых упрощенных развлечений. И добивается этого сегодня с большим успехом. Толстой в этом смысле как говорил Ленин остается зеркалом. А я уточню, зеркалом пассивно отражающим, лишенным ума начисто.
Продолжение следует, возможно.