Я осознал, что мир жесток, только научившись ходить. А когда научился разговаривать, то уже наверняка в этом уверился.
Вместо положительных эмоций от первого опыта первых шагов, я понял, что теперь до горшка придется идти самому, тогда как раньше меня к горшку носили родители, стоило только нагадить в трусы или подгузники. Да и горшок чудесным образом переместился из угла комнаты поближе к туалету, о котором я впервые узнал, именно сделав свои первые шаги.
Помню, как родители безумно радовались мои первым и неуверенным шагам, помню счастливые и улыбающиеся лица папы и мамы, звавшие меня к себе, манившие сделать очередной шаг. Мама с распростертыми объятиями ждала меня, и я шел к ней. Самым дорогой наградой для меня были материнские объятия.
«МАМА! МАМОЧКА! Я ИДУ К ТЕБЕ!» - думал я, делая один нерешительный шаг за другим.
А потом, уверенно заявив «КАКА», был отправлен на горшок. Как декабрист - в Сибирь, заключенный - в штрафбат или студент - в колхоз «на картошку».
С тех пор я лишился детского печенья и порции вкусного ягодного компота в поильнике в кроватку. Мне уже были недоступны простые младенческие радости вроде счастливого ожидания прихода мамы после искаканных подгузников или суеты родителей, перебиравших все, что ни попадется им под руку, чтобы понять мои желания, когда я ляпну «н-н-н-ня». За всем, что мне было нужно, я шел сам, доставал сам, как бы далеко и высоко это ни находилось. Но какие гром и молнии низвергали на меня родители, когда мне был очень необходим тот цветной тюбик с интересной белой тянущейся массой внутри. Такие кары Зевс никогда не ниспускал на весь греческий народ, даже за прелюбодеев – философов.
Опыт первых шагов дал мне понимание сути того мироустройства, в котором я оказался: двойственность. Меня толкали к тому, что я должен «своим пешком» брать сам, что мне необходимо. Буквально пробиваться через «немогу» для достижения желаемого. Но вдруг, в какой-то необъяснимый момент получал по рукам, и все только потому, что та размазанная по полу белая вязкая жидкость из цветастого тюбика стоила 1500 рублей и ее «фиг_где_найдешь».
Когда же я научился говорить, уровень жестокости окружающего меня мира повысился до степени «оранжевы», как если бы Северная Корея перешла 38-ю параллель и напала на Южную. Недоступно стало еще большее младенческих опций, ранее представленных «по умолчанию».
Первым перестало работать «н-н-н-ня». И надо признаться, я не был готов к такому повороту событий. Теперь в различных, но несущественных вариациях в ответ летели фразы типа «скажи нормально, что ты хочешь». И каждый из таких ответов ранили мое маленькое детское сердечко сильнее ножа.
Оглядываясь на свое прошлое с позиции прошедших месяцев, как я научился ходить, я с тоской думаю, как во мне могло жить столько иллюзий? Откуда брался такой запас наивности, словно я был не маленьким ребенком, а первой партией модели «Нокия 3310»… Первой моделью первой партии.
Сейчас мир погружен во тьму. Непроницаемая и гнетущая темнота сковывает, обволакивает меня. Я не знаю, почему происходит все так, как происходит. Уже не горит ночник над моей кроваткой, который раньше ни на секунду не потухал. На мой протест изменениям и просьбам включить ночник, потому в темноте нас подстерегают «бабайки», откликается тишина и редкое мамино «ш-ш-ш-ш…спи». Вот так и выходит: я должен «своим пешком» брать все свое сам.
Извините, «бабайки», мне не до вас. Смотрите Рокки Бальбоа и учите как мантру «Мир не такой уж солнечный и приветливый. Это очень опасное, жесткое место», и я понял это, когда впервые был отправлен на горшок.
Но на самом деле все это неправда.
А вот маминым объятиям я радуюсь, словно ребенок, до сих пор. Самыми теплыми, сами дорогими и в бесконечности любви самыми бескорыстными они остаются до сих пор. Мамины объятия бесценны.