Политические заключенные были, есть и, наверное, будут в России всегда. Любой несогласный с действующей властью, во все времена рисковал оказаться в заключении. В царской России политических преступников если не приговаривали к смертной казни, то отправляли на каторгу.
Какие ассоциации вызывает у вас слово «каторга»? Большинство скажут: тяжелый, изнурительный труд, ужасные антисанитарные условия, постоянный голод и холод, физическое и моральное истощение. И будут правы.
Появившись на Руси в эпоху, когда жизнь человека стоила не очень дорого, каторга была не самым приятным местом времяпрепровождения. И тем невыносимее должно быть наказание, чем опаснее преступник. А кто, как не революционер, самый опасный враг для действующего строя.
К концу XIX столетия антиправительственное движение в России развилось на столько, что революционерам даже удалось убить императора – в марте 1881 года от взрыва бомбы погиб Александр II. Казалось бы, государственная карательная машина должна была направить максимум усилий, чтобы создать невыносимые условия пребывания политкаторжанам.
Поэтому весьма любопытно изучить, как в воспоминаниях самих каторжан (Баллода П. Д., Виташевского Н. А., Кона Ф. и др.), которым довелось побывать в Карийской и Акатуйской тюрьмах Нерчинской каторги (располагались в Забайкалье)в 80-90-х годах XIX века , а также других лиц, соприкасавшихся с миром политической каторги (врача карийской каторги Кокосова В.; американского путешественника Дж. Кеннана, посетившего Россию с целью изучить русскую систему исполнения наказаний; Сухомилина В. В. - сына политического заключённого, проведшего своё детство на Каре), запечатлен быт политических каторжан.
Прежде всего, нужно отметить, что уголовные заключённые и политические содержались в различных условиях. По сравнению с бытом уголовников у политических условия были более мягкими.
В тюрьмах для политических заключённых не было той ужасающей переполненности и антисанитарии, которая была в тюрьмах для уголовных каторжников. Врач карийской каторги Кокосов в своих воспоминаниях приводит пример типичной камеры в тюрьме для уголовных:
«В камере двойные нары для спанья, спаньё под нарами, на облитом помоями, заплёванном полу, воздух вонючий, невозможно-тяжёлый, и того не хватает».
Воздух в камерах произвёл убийственное впечатление и на американского путешественника Дж. Кеннана.
В политических тюрьмах было по другому. Н. А. Виташевский следующим образом описывает место своего заключения:
«˝Новая˝ карийская тюрьма представляла собой длинное и узкое деревянное здание, построенное специально для политических заключённых. Было пять камер, в которых могли располагаться, ˝не особо стесняя друг друга, человек двадцать˝».
Камеры не запирались, заключённые свободно могли гулять по двору, переходить из камеры в камеру. Надзиратели не проявляли особого рвения в контроле за заключенными.
Такие условия способствовали совершению побега из тюрьмы частью заключенных в 1882 году. И только после этого условия ужесточились. Вот как описывает положение в камерах Геккер Н. Л. после побега:
«Карийская тюрьма состояла из пяти больших и светлых камер (три высоких окна в каждой). Но уже в 1883 г., когда Забайкальская администрация всё ещё находилась под впечатлением страшного побега карийцев и боялась выпустить на поселение уже окончивших срок каторги, незаконно задерживая их в тюрьме, население последней сгущалось всё более и более и число заключённых в каждой камере достигало до 15-16 человек. А к началу 1884 г. с приходом обширной партии из России это число возросло до 18-20 человек в каждой камере, исключая больничную. Теснота была неимоверная: на нарах лежали вплотную, бок о бок, без всяких, так сказать, законных промежутков. Некоторые предпочитали спать на скамьях, стоявших по середине камеры по обе стороны длинного общего стола. Бывали охотники захватить и сам стол. … Нужно ли говорить каким воздухом приходилось дышать в такой тесноте и в таком многолюдье в камерах, проветривавшихся один раз в день во время прогулки. Для некоторых этот удушливый, густой и насыщенный миазмами парашек воздух, был положительно невыносим. Они задыхались в нём и доходили до состояния одурения».
Но через какое-то время, в режиме опять произошли послабления.
Несмотря на то, что камеры были какое-то время переполнены, ужасающей антисанитарии, по всей видимости, не было. Упоминаний об этом не встречается. К тому же В. Чуйко, заключённый, который один первых переехал с Кары на Акатуй вспоминает, что по прибытии на Акатуй партии уголовных заключённых, последние принесли с собой клопов. Можно сделать вывод, что в тюрьме для политических ссыльных данной беды не знали.
Условия проживания на Акатуе были во многом схожими с условиями на Каре. В тюрьме было 6 камер, по которым прибывшую партию расселили по 2-3 человека в камеру. Камеры были довольно чистыми, время от времени мылись даже стены. Жить и работать пришлось с уголовными.
Именно в том, что на Акатуе приходилось работать и заключалось существенное отличие от проживания в карийской тюрьме. Вот как описывает свои день В. Чуйко:
«Рано утром раздавался звонок и крик надзирателя «на поверку!» Камеры открывались. Утром поверку производили сами надзиратели, вечером начальник тюрьмы. После поверки умывались и пили чай. Затем были работы. По возвращению с работ обедали, затем ужинали. Перед вечерней поверкой пили чай. Вечерам также производилась поверка по камерам. По выходным дням заключённые ходили по коридорам и по двору».
Работа в основном заключалась в вывозке руды из шахт и была довольно тяжёлой. Но как бы парадоксально это ни звучало, скорее всего, тяжелый физический труд был положительным фактором, нежели отрицательным. Очень часто в воспоминаниях политических заключённых встречаются жалобы на недостаток физических упражнений. Как отмечает Чуйко, работа спасала заключённых физически и морально, так как, если бы их оставили запертыми в камерах с уголовными без работы, это повлекло бы за собой конфликты и с сокамерниками, и с начальством. К тому же работы воспринимались как прогулка, возможность выйти из-за тюремной ограды, посмотреть на вольный мир, подышать свежим воздухом.
Как уже было сказано, после перевода политических заключённых на Акатуй им пришлось жить и работать вместе с уголовными. Поэтому стоит сказать, как складывались отношения у представителей этих двух совершенно разных типов заключённых. Как вспоминает В. Вейншток:
«уголовные относились к политическим замечательно хорошо. Во всех мелочах они проявляли трогательное внимание и деликатность. Недостатки заключённых так часто описывались, что всем хорошо известны; все бытописатели тюрьмы указывают на циничную, доведённую до виртуозности брань, картёжные игры и неразлучные с ними ссоры. Между тем, в Акатуе, полагая, что это оскорбляет политических, уголовные отказались от единственного развлечения – картёжной игры, и за всё годы пребывания в этой тюрьме, я ни разу не слышал брани, за исключением одного случая».
Политические тоже делали добро для уголовных: они обучали чтению, письму, арифметике неграмотных уголовников.
Политические преступники должны были носить кандалы на протяжении определённого срока. Но носились они не всегда. На Каре, как вспоминает Виташевский, кандалы не носились, а надевались лишь во время приезда большого начальства. Но опять же, стоит отметить, что так было до побега восьми заключённых и последовавшего за ним ужесточения режима.
В описанных тюрьмах заключённые содержались вместе в камерах, но были и каторжные тюрьмы для одиночного заключения. Условия заключения там были немного иными.
Например: Новобелгородская центральная каторжная тюрьма. Вот как описывает своё местопребывание один из заключённых:
«Камеры оказались настоящими кельями-одиночками. Кровать и стол прибиты к стенам, табуретка прикреплена к полу, а затем – никакой мебели. На кровати тощий войлок, подушки нет. На столе жестяная кружка. Окна маленькие, где‑то под потолком».
Однако, как отмечает Виташевский, стол и табурет были освобождены от прикрепления к полу по его же просьбе.
Заключённые почти всё время проводили в своей камере, за исключением выходов на прогулку, в баню, церковь и выводов на свидания. На прогулку выводили 2 раза в день по полчаса. При этом на прогулку заключенные выводились поодиночке и всякие сношения между ними пресекались. В холодное время года для прогулок выдавались полушубки, поэтому заключённые никогда не брезговали прогулкой, так как это было, по сути, единственное физическое упражнение. Администрация старалась вообще исключить любое общение между заключёнными, но иногда это делалось спустя рукава.
Если состояние дел с прогулкам устраивало политических заключенных, судя по мемуарным отзывам, то состояние одежды не удовлетворяло. Однако в некоторых тюрьмах позволяли носить свою одежду.
«Одежда была сделана из очень некачественного материала, плохо простирана, и, несмотря на старания администрации, чтобы она была лучше чем у уголовных, она всё равно была очень плоха» - вспоминает Виташевский.
С одеждой неважно обстояло дело во всех тюрьмах, но в некоторых из них можно было носить свою одежду. На Каре заключённые могли позволить себе делать это, или, по крайней мере, они могли переделать и улучшить казённую одежду. В тоже время очень любопытны слова уже неоднократно цитировавшегося выше Виташевского, который, вспоминая своё пребывание в Иркутской тюрьме в 1881-1882 гг., пишет следующее: «Конечно, мы носили собственную одежду». Не говорит ли это «конечно» о том, что ношение своей одежды было общепринятым? Вполне вероятно, так как автор был знаком с тюремными порядками отнюдь не понаслышке, и был знаком с другими лицами, отбывавшими заключение в других местах.
Как мы видим, каторжные условия проживания, были не такими ужасными, как можно себе представить. Чем занимались политкаторжане, как питались мы расскажем в следующей статье. Подписывайся, чтобы не пропустить.