11.06.2019.
Шестнадцатилетний Андрюша и семилетняя Маша сопровождались в их новую семью: - в дом-интернат. Андрюша плёлся нога из-за ноги и с жуткой тоской уныло созерцал разъёбанный асфальт главной дороги, ведущей через грязную территорию в их новое пристанище. Маша же хлопала глазёнками, постоянно зовя маму и папу. Её тащила, как на аркане, за мелкую тонкую ручонку косолапая нервозная представительница опеки, то и дело останавливаясь и одаривая Машку подзатыльниками.
«Ты уже не маленькая и должна понимать, что твои родители умерли. Их раздавил пьяный мажор на Крузере Прадо, когда они переходили улицу по пути из магазина и тащили баулы с продуктами для такой неблагодарной дочери, как ты. Ты сама была на похоронах, ты целовала в лобики своих ближних, ты выла, как малолетняя соплявка, ты бросала им по три кома чёрной земли на обивку ящиков. Ты забыла, да, малолетняя негодяйка?»
«Прошу вас, прекратите!» - надрывно заоралАндрюша, долго терпевший издевательства над сестрой от этой недоёбаной утки, хотя выразиться имел желание совершенно по-другому. Да что там выразиться – он хотел выдрать вмести с гландами этот чёртов язык из поганой, раскрашенной красными помадами пасти.
«А ты вообще заткнись. Скажи спасибо, что тебя взяли под опеку. Ты уже частично дееспособен и мог бы поступить, как мужик, пойти работать и содержать себя и сестру, а то приляпался пиявкой на шею государству. Лучше бы вас размазал по пешеходному переходу тот мальчик, а не ваших родителей. Не возилась бы я сейчас с вами, дьяволята!»
«Что у вас тут происходит? Почему вы орёте на детей? Вы из опеки?» - навстречу развесёлой компании вышвырнулся из главного корпуса, в котором располагалась школа, больничный блок и администрация, директор этой богадельни. Багроворылый и толстозадый, со складками жира на боках и пузе. С него можно было бы срезать как минимум килограмм сорок сала шпиг и ему это не принесло бы никакого вреда. Наверное, он этого даже и не почувствовал бы. Басовитый командир быстро решил бумажные вопросы с ведьмой из опеки, глядя на неё, как на падальщицу и передал детей мамкам.
Жить брату и сестре в силу возраста предстояло в разных корпусах. Зарёванную и задыхающуюся Машку одна из вертухаек отвела направо от главного здания, а Андрюшу, безучастно смотревшего в сырую землю, в которой сейчас гниют его родители, проводили в корпус слева.
В комнате пять на пять метров, стены которой были шестьдесят лет назад окрашены в белый цвет, а сегодня отливали мерзким оттенком дристотно-серого, стояло четыре двухъярусных шконки в ряд, отделённые узенькими проходами между ними, что едва возможно было спустить ноги. Один письменный стол на восьмерых у окна, два стула и два одёжных шкафа. Под потолком висела паутина, а по полу пешком разгуливали тараканы.
«Вот, будешь спать здесь» - быстро ткнула жирным агальцом в сторону люльки Андрюшки воспиталка и живо сфинтила, так как поймала на себе семь ненавидящих взглядов воспитанников с остальных шконок. Андрюшка улёгся на свою жёсткую кушетку мордой в рваную перьевую подушку, от пыли в которой через пять минут стал чихать, задыхаться и охрип. К счастью, у одного из парней – Влада, оказался при себе ингалятор, так как он был нервный астматик и не мог обойтись без этой хреновины, которую всюду таскал с собой. Влад дал ему свою пшикалку и наш покрывшийся пятнами герой пару раз пихнул себе её в грызлет и нажал на спасительную кнопку. Ингаляция купировала приступ.
«Что, тоже астма у тебя?» – участливо спросил Влад - «Ничё-ничё! Здесь у всех такие ебанутые подушки. Спрашивать другие бесполезно. Всем плевать».
Когда Андрей очухался, пацаньё обступило его и принялось допытываться о том, кто он, откуда и как сюда попал. Спрашивали обо всём, без намёка на такт. Подъебывали, когда парняга делился душевными воспоминаниями о своей безнаказанно казнённой восемнадцатилетним пидором семье. Ему завидовали, потому что, как стало ясно позже, ни у кого из остальных не было семьи, даже близкой подобным. Как выяснилось из разговора, Андрей оказался единственным круглым сиротой из всех восьми шпанят в комнате. У каждого из них было хотя бы по одному родителю.
«У меня оба живы и здоровы. И счастливы, сволочи. Просто, когда родилась у меня сестра, я стал замечать, что им сделалось похуй на меня. Они постоянно возились с ней, как будто мыли золото, а от меня отмахивались, кк от надоедливой мухи. В конце концов, когда папаша отходил меня ремнём, как пятилетнего младенца за то, что я не сменил вовремя их мелкой зассыхе памперс, я сбежал из дома. Меня долго искали с единственной целью – чтобы отправить сюда. Меня сразу же, после того, как мамаша родила, принялись стращать детским домом. Все обязанности по уходу за малолеткой лежали на мне. Если я забывал её кормить, то еды лишали меня, если я не менял ей дерьмовник, то меня запирали с ней в одной комнате и заставляли сутки нянчиться с этой игрушкой. Если я нянчился хуёво – издевательство повторяли ещё на сутки. Мамаша ставила ведро в комнату, в которое я ссал и срал всё это время и выдавала каждый час игрушки и жратву малявке, а я доедал то, что не доест она. В итоге я стал проёбывать школу, меня лишили секций по хоккею и плаванию, потому что деньги нужны ребёнку. Когда я сбежал из дома, я знал, что меня найдут, но что всерьёз отправят сюда – не думал. Но меня сбагрили, как надоевшую и старую одноглазую куклу Машку». – рассказал не без горечи Влад.
«Моя история не лучше. У меня была сестра Люба. Когда ей было двенадцать лет, во дворе школы на неё налетел и при всём народе выебал один из старшаков. Что я мог тогда ему сделать, восьмилетний пацан? Мы прибежали с Любой домой все в соплях и хотели рассказать только матери, но неожиданно в разгар Любкиной истерики вернулся ещё и отец. Он, недолго думая, прибежал на школьный двор и так же всенародно захуячил эту гниду, которая тявкала о своём подвиге перед другими старшаками. Сорок три ножевых. Отцу дали пожизненное и он сидит. Люба вскоре после суда перерезала себе нитки, а мать на этой почве отправилась в дурдом. Я здесь с девяти лет – поведал ещё один пацан, щуплый очкастый Олег.
«А я рос без отца. Мою мать сократили на заводе потому, что она не могла перевыполнять план за станком из-за межпозвоночной грыжи. Нужна была операция, но она стоила денег, которых у нас не было, а всем подругам матери, когда её сократили, оказалось на неё похуй. Тогда я пошёл работать грузчиком и перестал посещать школку. Директриса, сука помойная, нажаловалась в опеку на ненадлежащий уход за мной и меня отправили сюда. Я уже год здесь. Когда меня забирали, мать лежала прикованная к кушетке и не могла подняться, чтоб запереть дверь за мной и сукой из опеки. В таком состоянии я её и видел в последний раз. – поделился своей историей длинный чёрный Тимур с огромными карими хлопалками и треугольной башкой.
«У меня всё просто, как окурок в банке – стал вещать самый старший и здоровый в комнате, белобрысый Серёжа, которого все слушали внимательно и не перебивали. Он с ненавистью и желчью отчеканивал каждое слово, будто гробовщик, вгонявший гвоздь в крышку деревянной сумки. Когда я летом два года тому назад пахал в деревне у бабки, случилась хуёвина. Мой отчим допился до зелёных чертей и ему жутко захотелось ебаться с похмелья, он набросился на мать и принялся её трахать. Он изнасиловал и отоварил её, как последнюю потаскуху, а затем отобрал все деньги и ушёл напиваться. Вечером, когда он передатый и облеванный вернулся домой, напрочь позабыв об утренней хуятине, мать неожиданно для него размозжила ему затылок обухом от топора. К нам в деревню приехали менты, меня допрашивали, я просился на малолетку и хотел отсидеть вместо матери за этого гондона, но судья, как потом выяснилось, алиментщик, из мужицкой солидарности отправил мать на пятнаху. Бабка хотела оформить опекунство, но ей не позволили, потому что у неё слишком нищенская пенсия.
«Моя мать расшиблась в автокатастрофе на моих глазах, когда мне было семь лет. Отец долго не мог прийти в себя, работал, как проклятый, ещё и отдавая ползарплаты алиментов на двух детей от первого брака. Нам приходилось снимать однушку рядом с его работой, так как после своего развода с первой женой он оставил квартиру своим старшим сыновьям, а с матерью они жили в квартире её родителей. Отношения не сложились у отца с дедом с первой их совместной попойки. Дед постоянно обзывал отца дармоедом, трутнем и прихлебателем, хотя тот из-за того, что въёбывал в две смены, не видел ни меня, ни мать. Но каждый выходной выслушивал подобные харкотные обвинения от тёщи и тестя. В конце концов отец заработал на Приору, был очень рад этому, но через два месяца херась – и эта авария. Мать в лепёшку. А его, обвинив в умышленном убийстве дочери, вместе со мной выгнали на мороз бабка с дедом. Поскольку у меня должна быть прописка, а прописать меня в съёмной квартире нельзя, чёртова опека отобрала меня у отца и отправила сюда». – С набухшими от слёз глазами рассказал Пашка, длинношёрстый то ли панк, то ли говнарь.
« А меня воспитывала бабуся до тринадцати лет, пока не померла» – рассказывал патлатый и принципиально не бреющийся Толик, который постоянно дёргал башкой и моргал глазами от вегетативной дисфункции, а над ним все смеялись. – «Родители почти сразу после моего рождения отказались от меня, так как я им надоел. Они свалили на постоянное место жительства в тёплые страны, в цветущую капиталистическую Америку, им обоим было по двадцать лет. Бабушка проклинала их, много раз писала гневные письма своей дочурке, пока та не перестала на них отвечать. Затем бабулька извелась, испахалась, заработала три инфаркта и умерла от четвёртого в шестьдесят один год. Когда разыскали моих родителей и сообщили им о несчастье, они даже не соизволили выползти из-под своего уютного парника, чтоб приехать и похоронить её. Её хоронили соседи. Так я оказался здесь».
На крайних нарах мордой в стенку лежал ещё один парень и ни на что не реагировал. Он ни разу не повернулся в сторону вновь прибывшего, ни словом, ни вздохом, ни выпердом не реагировал на всё происходящее, хотя заметно было, что не спит, всё слышит и впитывает, как тряпка.
«А кто там лежит, что с ним такое? Он больной?» - ответив на все вопросы и выслушав остальных, осведомился Андрей.
«Он не больной. Он просто тютька. Он думает, что одному ему не повезло и его обязаны все жалеть. Он здесь появился ровно три дня назад вместо Серёги Серпа, которого хватанули за кражу в ювелирке. Это Игорь Гнилов, его сильно изувечили пьяные мать с отчимом за то, что он привёл в дом бабу. Менты повязали обоих родаков, и им светит до трёх лет, но он всё равно ссыт, что они в любой момент придут сюда и докончат его. Он уже три дня так лежит и ни с кем не разговаривает. Когда он тут появился, нам пришлось буквально выколачивать из него каждое слово, с тех пор он валяется там, как мешок с дерьмом и ни с кем не разговаривает. Я даже не видел, чтоб он спускался поссать» - с ехидной усмешкой протянул старший Серёга.
На следующий день выпало первое сентября. Бурдастый директор долго втюхивал воспитанникам пошлую тягомотину о том, что здесь они в безопасности, их любят и лелеют, у них может быть масса новых друзей, занятия спортом, огромная и богатая библиотека, компьютерный зал и всё, что необходимо для их полноценного развития. Закончил этот свиной шмат тем, что у всех из них разные дороги в жизни, но, несмотря на это, нужно оставаться людьми.
Молчавший до сих пор Игорь Гнилов бешено заорал на всю толкучку, самозабвенно вслушивающуюся в сладкие речи главного надсмотрщика. –
«У каждого из нас разные дороги в гроб».-
Но директор сделал вид, что не заметил этого, а многие другие лишь обернулись на Игорька, как на полоумного, некоторые гнилостенько хихикнули. Вечером того же дня Игоря Гнилова обнаружили в петле в сортире. Он весь посмертно обделался, будто бы не испражнялся в новом родном доме вообще ни разу.
На следующее утро в вестибюле выставили сосновый гроб на каркасе из сырых полусгнивших двадцаток, местами обтянутый паршивой материей непонятного блёклого цвета. Прощание прошло обыденно и повседневно, ведь Игоряша Гнилов – далеко не единственный, кто закончил подобным образом в этих стенах.