Чего там, я и сам грешил небрежностью к языку, и по сей день, нет-нет, да и пренебрегу правилами. Человеческое ещё очень сильно во мне, напускное это моё бравирование кунштюками словесными. А ведь язык строг и чарующе светел, воздушен и жёсток, певуч и отрывист, плавен и скор. Юн был, скабрезничал, думал, что так я выгляжу мужественнее. Взрослости хотелось, потому как взрослость эта была символом свободы. Свобода. О сколько перьев сломано об это слово. Именно слово, а не понятие. Никто не ведает, что там, за обретением этой самой свободы. Да и от чего ты можешь быть свободен? От общества? От связей дружеских своих? От государства? От закона? От обязательств перед родными? Сколько хочешь у тебя этой самой свободы. Будь свободен. Никто же не держит тебя за руку. Но приготовься, что последствия твоей свободы каким-то неведомым тебе образом отразятся на твоей жизни. Государство сможет себя защитить от проявлений твоей свободы, как бы они не проявлялись. Общество не обратит на тебя внимание, если ты, конечно, не станешь его сильно раздражать. Всем ведь пофиг, все о своей свободе грезят, что им ты и твоя свобода. Друзья, освобождённые от ярма твоей дружбы, пожмут плечами и продолжат жить, поминая тебя тихим незлобливым словом. Родня вычеркнет из списков наследников и сложит семейную легенду про отщепенца, который предал ценности семьи и покинул кров. Свобода? Ты её так вожделел. Разве может какие-то незначительные неудобства перевесить чашу весов? Нет, конечно. Ты свободен. Иди уже.
Но, что это, ты стараешься всем доказать, как глупо они живут в своей несвободе, как узок их мир, как смешны их цели? Зачем? Вернее, почему ты это делаешь? Потому что тебе нужны те, кто разделит с тобой твоё чувство свободы, тебе нужны те, кто назовёт тебя учителем и в этот самый момент ты и лишишься свободы, обретя ответственность за своих учеников или простых последователей. Аминь.
Я давно не стремлюсь доказать миру, что я свободен делать то, что хочу в этот миг. Я делаю то, что мне хочется, благо желания мои скромны. Дружу с друзьями, хожу на службу (не люблю я слово «работа»), гуляю, пью кофе, читаю книги, забочусь о матери, радуюсь встречам с сыновьями, пишу о том, что как мне кажется близко людям, люблю. Это ли не свобода? Я не бегу забивать своё тело тату, чтобы отличаться от всех, потому что сейчас достаточно того, чтобы твоё тело было свободным от рисунков, этим ты уже отличаешься от большинства. Я не бегаю как трипперный заяц за девами, потому что в сердце моём одна уже есть. И в ней одной я (с моим-то чувством прекрасного) способен разглядеть всех женщин мира.
Это тоже делает меня свободным, но начал-то я языка. Я люблю русский язык за его магию, за его способность - помогать мне, взаимодействовать с миром. Чем больше я погружаюсь в его исследование, тем больше кладов я нахожу, и они делают мою жизнь богаче и интереснее. Волшебство, скажете вы, и будете правы. Я не боюсь, что заимствования из других языков разрушат мой любимый язык, нет, теперь я доподлинно знаю, - всё самое необходимое он примет в себя и растворит, как проделывал этот фокус бесчисленное количество раз.
Я всё ещё скабрезничаю порою, но делаю это теперь исключительно из уважения к моему богатому и на скабрезности русскому языку. И я полностью согласен с Иваном Тургеневым, который дал ему такое определение – «великий, могучий, правдивый, свободный русский язык».