Мероприятия с участием иностранных студентов «обожаю» еще со студенческих времен. Как сейчас помню, репетируем сценку из русской народной сказки, которую с одногруппницами ставили в рамках очередного культурного фестиваля. После занятий всей нашей ответственной троицей шествуем в общежитие, проходим в выделенную аудиторию, – а там, понятное дело, никого. Не почтили иностранцы своим присутствием.
Что делать? Сценку ставить надо, ибо в случае отказа нам пообещали шиш вместо защищенной курсовой. Поэтому несемся по коридору, вдыхая неповторимый аромат жареной селедки (сей деликатес готовили студенты из Мьянмы, которых на ту пору было много). По очереди залетаем в комнаты, где проживают безответственные товарищи, и силком вытаскиваем каждого – кого из-за компьютера, а некоторых прямиком из постели. И вот наша нестройная шеренга наконец формируется – зевающая, в тапках и с перьями из подушки в волосах. Один араб вообще частенько бывал подшофе, а потому мы прислоняли его для устойчивости к стенке (Как-то раз, узрев в небезызвестной соцсети его статус – «Проживи жизнь так, чтобы Бог офигел и сказал «А-ну-ка, повтори!»», – мы ехидно поинтересовались, из какой части Корана это мудрое изречение).
В общем, всем составом стоим, отчитываем, как Ванька из «Волшебного кольца» сватается к дочке царя, под аккомпанемент записи Димы Колдуна «Полетела ду-шааа через кра-ай напро-лёёёт! Говорят хоро-шааа ца-а-ревна жи-и-вёёёт!». И вдруг до нашего араба доходит, что ему доверили играть собачку Жужу. Это, по его мнению, уж совсем наперекор убеждениям правоверного человека, и он обещает нам всем сделать сакир-башку…
Не обходились без самодеятельности и государственные праздники. Только представьте, как стоит товарищ-африканец из Замбии и, запинаясь, декламирует:
Я Россию свою, мою землю родную,
Словно мать дорогую, очень нежно лублу!
Россию свою… африканец…
Ну, да ладно. Пускаем воображаемую надпись «Несколько лет спустя…». Офигения Студентовна, уже трансформировавшаяся в Офигению Русовну, получает ответственное задание – смастерить презентацию к выступлению, да покруче. Кафедра готовит концерт, посвященный Дню Победы, с участием, как вы думаете, кого?
Всю неделю до концерта не едим, не спим. Преподавательский состав самоотверженно вбивает в головы иностранных студентов, что именно они должны изображать. У тех, естественно, знаний о Великой Отечественной войне примерно столько же, сколько у меня о борьбе за независимость Руанды.
К концу недели работа набирает максимальные обороты. В сороковой раз прогоняется одно и то же стихотворение. В сотый раз звучит фонограмма песни. В костюмерной срочно ищутся гимнастерки и пилотки. Наматываются повязки на рукава для медсестер.
И вот сам концерт. Лекционная аудитория. За трибуной Офигения Русовна на всякий случай крестится и запускает перегруженную вложениями презентацию, надеясь, что в этот раз она точно не вылетит на середине…
Из колонок вырывается вой воздушной тревоги, затем грохочет взрыв. Голос Юрия Борисовича Левитана сообщает о вероломном нападении Германии. Далее начинает зловеще постукивать метроном. Минута молчания. Проникновенно.
А потом под фронтовые фотографии бодренько прогоняются песни со стихотворениями. Временами кто-то запинается, и команда подстраховки, притаившаяся сбоку от трибуны, потихоньку суфлирует.
Наконец на экране выплывает снимок, на котором хрупкая медсестра из последних сил тянет на себе раненого бойца. На сцену выползает отличник-малазиец Низам – маленький и худенький – собственно, как и все малазийцы. Со страдальческим видом Низам закидывает руку на лоб и с трагизмом в голосе выдает:
Когда, упав на поле боя –
И не в стихах, а наяву,-
Я вдруг увидел над собою
Живого взгляда синеву,
Ответственная за номер преподавательница машет рукой: «Аманда, давай!»
Крадется, пригибаясь, Аманда. У нее, как у большинства африканок, специфическая фигура с заметно выдающимися округлостями и спереди, и сзади. Да и рост немаленький. В общем, одна Аманда – это примерно как полтора Низама. Из-под пилотки медсестры свешиваются толстые, в три пальца, дреды.
Аманда угрожающе нависает над Низамом и дзазовым котральто декламирует:
Когда склонилась надо мною
Страданья моего сестра,-
Боль сразу стала не такою:
Не так сильна, не так остра.
Затем Аманда участливо склоняется над Низамом, извлекает бинт и начинает энергично наматывать вокруг его головы. Малазиец тщетно пытается высвободить глаза и при этом удержать микрофон. Оба с чувством заканчивают:
Меня как будто оросили
Живой и мертвою водой,
Как будто надо мной Россия
Склонилась русой головой!..
Аманда легко подхватывает Низама и, практически закинув его себе на спину, гордо шествует к выходу. Занавес.
Другие истории о буднях Офигении Латиновны можно найти здесь.)