Рассвело, и крепкие солнечные лучи выхватили сквозь небольшое окно ломоть подсохшего за ночь хлеба и тканевое полотенце на потемневших досках стола. Схваченный снаружи утренним морозом, изнутри дом постанывал от накопленного за ночь тепла. Сашка слушал.
Монотонная утренняя возня успокаивает: всё, мол, идёт своим чередом. Мать наверняка уже подоила корову и вот-вот внесёт в избу парящее сквозь накинутый рушник ведро. Отец проверяет инструмент или снасти или возится в гараже. На кухне лениво моргает кот, подставив хребет остаткам печного тепла. А что делал в этот час Сашка? Ребёнком он больше всего любил просыпаться до рассвета, когда взрослые уже встали, накинули наспех платки и шубы и пошли заводить хозяйство как отлаженный механизм. Но прежде всего они растапливали печь в его, сашкиной, комнате. Скорее это Сашка жил в комнате с печью, но главное, что его кровать стояла прямо напротив, и зимним утром, когда еще темно и можно натянуть повыше ватное одеяло, Сашка смотрел сквозь отверстия в дверце печи на разгорающийся огонь, слушал его треск и запах запалившейся берёзовой коры. Нужно было немного подождать, тогда взрослые разбегались по делам, а дом оставался в тишине. И они с Сашкой вздыхали — можно было еще поспать, но уже наливаясь теплом и чувством абсолютной безопасности.
Всё это было таким важным. Всё это было так давно. А что теперь утро для Саши? И правда… что теперь? Он свесил ноги с кровати, пальцы коснулись плетёного еще прабабкой половика, по стопам потянуло сквозняком. Сидя в нерешительности, он увидел за окном платок матери, Сейчас поднимется на пять ступеней, откроет дверь в сени, еще четыре шага — стёкла в окошке ответят дребезгом на каждый, затем вздохнёт и распахнётся дверь в избу, впуская полноправно новый день. «Саньша...Спишь? Весь день проспишь. Позавтракай хоть, — мать помедлила и аккуратно, будто на свой страх и риск, добавила, — отец за реку собрался. Съездил б штоль.» Саньша...Саньша...как давно это было. Он зашарил гладкой белой рукой по металлическому изголовью кровати в поисках одежды.
Саша одевался и пытался понять, как ему, выросшему в этом доме, знающему каждый гвоздь, помнящему каждый торчащий кусок пакли в сенях, может вдруг не оказаться здесь места. Вот кровать, вот печь, вот половик, вот нацарапанный на извёстке его детской рукой волк, который охранял его сон с 6 лет. Александр погладил пальцами свой рисунок: сколько раз печь красили с тех пор, а волка оставили. Заметили, стало быть, но оставили. Сашка сдавленно, воровато улыбнулся и пошёл искать в сенях свои холодные чуни — забыл на ночь в дом занести. А нет, вот они, на своём месте, под отцовской буркой. Мать, наверное, занесла.
Александр накинул бушлат и вышел в утро. Так смело, что даже пёс удивлённо поднял голову. Колкий морозный воздух защипал нос, уже разошедшееся солнце отражалось от бескрайних сугробов и вышибало из глаз слёзы. Выйти-то он вышел, а дальше что? Он переминался с носков на пятки, поскрипывая морозным снегом. Вот тропа, вон на кухне дымит труба — кажется, что печь работает не от дров, а от энергии самой матери. Из мастерской доносятся шаркающие шаги отца. И так вдруг стало спокойно ото всех этих знакомых до самого центра души звуков и запахов. И шарканье отца вдруг стало отмерять секунды. Это он двигал время — он, и никто другой. Это мать наполняла время энергией, давала объём оси. «Саньшааа...»- позвал до скрипа, до кисловатого привкуса сведённых скул родной голос.
Со вчерашнего дня, с самого приезда, он безуспешно пытался приткнуться, вспомнить своё звено в этом идеально отглаженном механизме. И вдруг утро и запах дыма из печной трубы и пёс и яркое солнце, ослеплённое белизной снега, и молоко и мать и шаги отца будто растянули его юношеское место, впуская нового, такого большого, повзрослевшего Александра. Такого родного Сашку. Саньшу.
Глубокий рваный вдох, обжигающий легкие. Задержать дыхание, чтобы не закашляться кусачим морозным воздухом. «Мам, что?» - громко отозвался Сашка и быстро заскрипел знакомой тропинкой к кухне.