Центральный образ третьего «Джона Уика» — ремень, который Киану Ривз снимает дважды: сначала при входе в дом русской (цыганской? белорусской?) мафии — формально разоружаясь донага, оставив при себе лишь крест; второй раз — в бою с двумя суши-мастерами, когда ремень оказывается его ключевым оружием. Собственно, последняя сцена дает два повода для каламбура. Первый: Уик в стиле строгого отца браво разбирается со всеми (а шаловливых дочерей и сыновей, которые все по-детски приветствуют его «мистер Уик», — вагон и маленькая лошадка). Второй: штаны падают, и смотреть на это немного неловко.
На мой вкус, второй вариант справедливее: обещанный ураганный экшн (тут же уместно пошлое сравнение с балетом, потому что балет есть в кадре) на самом деле не такой ураганный и, увы, разбивается аж десятиминутиями (это почти как десятилетия) каменных монологов, где люди без конца переспрашивают друг друга (— Последствия. — Последствия? — Последствия.). Сами драки тоже средней изобретательности: много повторов внутри каждого поединка (собака выпрыгивает из укрытия, А ТЕПЕРЬ ВТОРАЯ; лошадь лягается — А ТЕПЕРЬ НА БИС), да и в первом-втором «Уике» как-то получше было с хореографией — тут местами монтаж и осветители немного ленятся, уповая на мнимую головокружительность.
С точки зрения, простите, ворлдбилдинга все сравнительно логично: раз уж во второй части стали внутривенно вводить античную патетику, то здесь пора поддать экзистенции. Отданный якобы на растерзание зрелищу сюжет — это на самом деле метафизический экшн о величайшем из всех конфликтов: человек против бога/фатума/системы/государства/капитализма, часть против целого. (Отсюда и идиотские имя «сына Белоруссии» Джордани Иванович — Бруно, как известно, тоже пошел против всех.)
Джон Уик с первого фильма был единоличником: превыше власти, славы и статуса любил свою собаку, свою машину и свою жену. Ради них он шел войной против всех, ради них нырял в сумрачный лес, ради них цитировал боевики 80-х, а также всю историю прежде всего видеосалонов. Тут даже добрались до немого кино — есть, вероятно, подмигивание (!) «Андалузскому псу», а посреди Нью-Йорка грустно глядит с плазмы в пустоту Бастер Китон.
Это довольно занятная деталь: она напоминает, что, в сущности, пацанский боевик — будь то огнестрельное кино с кумирами юности, или рукоприкладное кино пьяных мастеров — наследует комедии положений с ее эффектными номерами, иногда достигающими накала шоу-стопперов. Однако «Джон Уик» становится одновременно слишком серьезным и слишком несерьезным — и это противоречие, пусть и конгениально разгерметизации привычной второй-третьей части какого-нибудь культового фильма, чьи сиквелы выходят сразу на VHS, но никак не вяжется с тем лоском, который пытаются наводить на экране.
Отблески чего-то человеческого лишь изредка мелькают в слюнявом собачьем рте (а отголоски понятного психологического опустошения номинально проскакивали в первых частях), да и трипа, похожего на вооруженный до зубов лимб, тоже не получается: Стахелски и сценарист Колстад слишком увлечены переключением каналов/локаций/монологов/драк, чтобы создать единое полотно дремы, в котором не было бы ни единого разрыва.
Хотя это до чертиков гуманное кино. Перед лицом закона, почти божественной строгости Джон Уик постулирует следующее: я хочу продолжать жить с памятью о жене, потому что это человеческая ноша, а умереть героем и попасть в Вальгаллу — красивый миф.
Человеческого, при этом, не завезли, только человечину.