– Николай Максимович, а каким был Цискаридзе, когда пришел в Большой театр с такими, как я понимаю, широко отрытыми глазами?
– Я был очень наивный – это первое. Мой педагог, о котором я уже много раз вспоминал, Пестов, он пришел к нам домой, я жил рядом со школой, и он уговаривал, чтобы мама на меня повлияла, чтобы я не шел в Большой театр. Они потратили весь вечер, а потом еще мама несколько месяцев, объясняя, как там опасно. Но на меня ничего не действовало, я шел туда и все.
Для меня вообще не было искусства без Большого театра, я не понимал, как это может быть. В моей системе координат на тот момент, в 1992 году, все остальное было шагом не просто вниз, а в бездну. Потому что есть Большой театр и где-то там все остальное.
И когда я там оказался, то это было как в машине времени, когда вы попадаете на поле боя, где постоянно летают снаряды, где все стреляют, где что-то взрывается, сверху бомбят, снизу мины. И если бы не две великие женщины – Уланова и Семенова, которые меня заслонили собой, они поняли, что разорвут, что если мальчика сейчас не прикрыть, то все.
– А страшно разочаровываться?
– Да, очень. Неприятно.
– А как защищаться от этого?
– Да никак. Понимаете, вот есть монастырь, там есть устав. Вы туда пришли. Вы кто такой, чтобы его менять? Вот если вам повезет быть настоятелем этого монастыря, может быть, если вы умнее всех и проживете дольше всех, что-то вам удастся, чуть-чуть, повернуть. Там гибли такие зубры… Если я назову вам имена тех, кого не то чтобы выгнали, а выжили – это просто страшно.