Листаю старый семейный альбом, рассматриваю снимки. Какие они красивые – мои бабушка и дедушки, мамины родители! Дедушек было два, но я знала одного. Первый, родной, умер молодым, даже мама его не помнила. А второй, неродной, но самый родненький и любимый вместе с бабинькой каждое лето встречал меня в детстве в маленьком уральском городке с патриархальным укладом. Вот они вдвоём на выцветшем фото стоят возле своего дома на шесть окон…
Дединька, дюдя Андрей! Он и на дедушку-то не похож. Статный, крепкий, в ватнике и кирзовых сапогах. Он работал на бывшем демидовском заводе. Кажется, даже запах железа и машинного масла чувствую. Как я его ревновала ко всем уличным ребятишкам! Бабиньку не ревновала, а его… Ногами топала, на улицу выскакивала и разгоняла соседских мальчишек, когда они под окном хором выкрикивали его:
– Дюдя Андрей!
Бабинька уводила меня, орущую.
– Хватит ужо, оглашенная! – уговаривала она.
– Какой он им дюдя! – не унималась я. – Он мой!
– Да, щас он только покажет, как дудочки из камышинок делать, и придёт.
Став старше, я пыталась понять, откуда взялась эта детская ревность? Может быть, она родилась потому, что бабушку бабинькой, кроме меня, никто не называл, а дедушку дюдей Андреем звали другие ребятишки? Как бы то ни было, я относилась ревностно к деду все годы общения с ним. Их было немного – десять.
Но однажды (мне было шесть) я обидела дедушку. Раз в год с ним приключалась неприятность – дед уходил в запой. Он выпадал из жизни на неделю-другую, а потом опять капли в рот не брал. В такой вот день дедушка сидел на одной из скамеек-завалинок у крыльца. Видимо, дойти до избы сил у дюди Андрея не хватило.
Я окликнула его раз, другой, потормошила – ответа не получила. Дед сидел, устремив неживой взгляд в никуда. Рассердившись, я запустила обе свои маленькие ручки в его густую шевелюру и потянула на себя. Дед свалился со скамьи мне под ноги.
На шум выбежала бабинька. Она вмиг поняла, что случилось. И мне попало. Оказывается, дед спал с открытыми глазами. Он продолжал спать и на полу. А мне от упрёков бабиньки стало очень стыдно, тем более, что за два дня до этого дед наказал из-за меня любимого пса.
С чёрно-белым Трезором я дружила. Большой и кудлатый он бегал с детьми наперегонки, ловил мячик, позволял гладить себя по лохматым бокам. Но всё это происходило на улице, когда домашний сторож спускался с привязи.
В тот раз я вынесла ему еду, положила угощенье в миску и, присев на корточки, принялась наглаживать пса, хотя тот занялся трапезой. Проявляя, таким образом, своё расположение Трезору, я совершенно не ожидала нападения. Мохнатый друг вдруг коротко рыкнул и цапнул меня за руку.
На мой пронзительный визг дедушка с бабушкой выбежали из хаты. Бабинька подхватила меня, вопящую, и в испуге стала ощупывать и обглядывать. На коже предплечья остались вмятины от собачьих зубов, но не обнаружилось ни одной царапины.
– Анюта! Пошто не отошла от него? Ты бы ишшо в пасть к нему залезла! – увещевала меня бабинька.
– Да! Я думала, он меня любит! – рыдала я.
– Любит, любит! Но вишь – на цепи сидит, значится, сторожит. И свою еду защищат. Он только напужать тебя хотел, ранок-то нет.
Скоро слёзы высохли, испуг прошёл. Мне даже стало жалко Трезора. Дедушка ударил его ремнём.
Было в этой уральской глухомани одно чисто мужское занятие, которого ждали с нетерпеньем все ребятишки. Оно обеспечивало их на всю осень и зиму любимым лакомством. К середине августа, сентябрю наступало время сбора кедровых шишек – шишкобой. Городок стоял в окружении кедрачей. Но за шишками мужики со всей улицы уходили далеко в тайгу. С собой брали еду, мешки и колот – большой деревянный молоток для ударов по стволам кедров. Возвращались они к вечеру второго дня. Каждый за плечами нёс полные мешки пахучей добычи.
Мне вспоминается один такой тёплый августовский вечер. Мы с троюродными сёстрами и ещё целая ватага соседских ребятишек играли на поляне перед домом моей тётки Валентины. На этой же поляне стоял сруб. Его недели две до того дружно собирали мужики с нашей улицы. Я впервые наблюдала, как складывают дом, совсем так же, как я, свой игрушечный разборный домик из беленьких гладких брёвнышек. Только тут брёвна были настоящие, тяжёлые и толстые. Мне казалось, что дедушка лучше других знает, как их нужно прилаживать. Он вместе со всеми строил дом, ловко орудуя топором.
Теперь этот сруб без крыши, с прорезями для окон стоял посреди поляны. Между нижними брёвнами и травой имелся зазор, через который ребятня поменьше пролазила внутрь. Старшие штурмовали оконные проёмы. Дед объяснил мне, что дом не останется здесь, а встанет в ряд с другими, когда для него подготовят фундамент. Тогда его сначала разберут, а потом снова соберут на нужном месте.
Пока же он служил нам и местом для игр, и своеобразной крепостью. Мы прятались в нём, когда возвращалось с выпаса стадо. Каждый знал и не боялся свою корову. Но когда большая рогатая масса, вздымая пыль, с громким мычанием выползала из-за пригорка на нашу улицу, это вызывало у детворы уважительный страх. Мы залезали в сруб и с осторожным любопытством выглядывали из оконных проёмов, чувствуя себя в безопасности.
Животные толкались, торопясь каждое к своим воротам. То и дело которая-нибудь взбрыкивала и хвостом хлестала себя по бокам, спасаясь от паутов. Здоровенный бык, вызывавший в нас особенный ужас, создавал дополнительное столпотворение в стаде. Низкое многоголосое мычание прерывалось короткими, как выстрелы, хлопками пастушьего кнута. Генералом возвышался над этой волнующейся толпой пастух, ехавший верхом. Хриплому лаю его собаки вторили дворовые сторожа.
Стадо таяло на глазах, как сугробы рыхлого снега в весеннем потоке. Вместе с рогатыми кормилицами исчезли с улицы и хозяйки, занявшись вечерней дойкой.
Уже захолодел вечерний воздух и краски дня потеряли яркость, когда в конце улицы показались мужики с тяжёлой поклажей за плечами. Усталые и заветренные их лица в ответ на восторженные детские крики освещались довольными и горделивыми улыбками.
Наша ватага моментально распалась, забыв про игры. Каждый устремился к своему отцу, деду, старшему брату. Я тоже со всех ног бросилась к дюде Андрею, пропахшему лесом, повисла на его шее. Потом гордо шла с ним рядом, держась за крепкую руку, и поглядывая на мешки, связанные и перекинутые через дедово плечо.
Дома бабинька уже растопила печь, накипятила в чугунке воды. Шишки полагалось выварить или испечь, чтобы смола из них вышла. Какие же они сладкие эти первые в сезоне кедровые шишки! Духовитые, скорлупки тоненькие, а ядрышки нежные-нежные! То, что сейчас можно купить в любом магазине, совсем не похоже на таёжное лакомство детства, добытое дедом.
На следующий день детвора появлялась на улице с оттопыренными карманами. Ещё и менялись друг с другом: варёные шишки обменивались на печёные, и наоборот. И бабушки-соседки, сидя на завалинке под разговоры не семечки лузгали, а орешки щёлкали. Уезжая в конце лета домой, я увозила с собой и узелок с шишками. А зимой к Новому году приходила посылка с гостинцем от бабиньки и дединьки – шишки.
Однажды, когда мне было девять, я упросила бабиньку отпустить меня с дедом в лес по ягоды.
– Ну, сходи, сходи! Пауты-то вот накусают! И ежели в лесу што побла́знится – не жалься! – наказала она и добавила, обратясь к деду, – шибко-то далеко не ходите, тебе ж её на закорках нести, коли устанет.
Радости моей не было предела. Наконец-то я «утру нос» соседским мальчишкам, гоняющимся за моим дедом.
Наутро бабинька подняла меня с петухами. Она собрала нам кузовок, положила хлеба, котлеток, варёной картошки, наполнила бутыль клюквенным морсом. Мне велела повязать голову платком, надеть рубашку с длинными рукавами, трико и резиновые сапожки. Я всё стерпела, хоть и возмущалась в душе, что бабушка нарядила меня, как кулёму.
Помня бабушкин наказ, а больше боясь, что, если захнычу, дедушка больше не возьмёт меня с собой, я не капризничала и не жаловалась, шагая за ним по болотным кочкам, перебираясь через ручей по скользким камушкам, продираясь сквозь густой кустарник в лесной чаще.
За давностью лет я не помню целиком весь наш поход. В памяти не сохранилось и чего-либо неприятного или страшного, но осталось ощущение защиты и спокойствия от присутствия деда в сумрачном густом лесу среди деревьев-великанов. По сравнению со светлым и прозрачным лесочком возле нашего города, куда я не раз ходила с отцом, этот показался мне сказочно дремучим. Может, там и были пауты, но запомнилась ярким пятном земляничная поляна, где меня оставил дедушка. Я ползала по траве между душистых ягодок, а он прочёсывал лес в поисках грибов, время от времени подавая мне голос.
Сначала отдельные землянички перекатывались по дну литровой банки. А я срывала ещё одну и ещё, не разрешая себе складывать их в рот. Когда дед вернулся на поляну с корзиной белых грибов, я с гордостью показала ему свою посудину, наполненную доверху. Дедушка развёл костёр. Мы с аппетитом прикончили бабинькины припасы.
Дорога домой показалась короче. Дедушка шагал споро, как по знакомой улице, уверенно зная, когда и куда повернуть. Я старалась не отставать.
Как важничала я, выкладывая перед бабинькой нашу с дедом добычу, как хвасталась тем, что не пищала в походе и ни капельки не устала! Дед хвалил меня за выносливость. Бабушка удивлялась, всплёскивая руками. Охи и ахи начались, когда я стала переодеваться и сняла трико.
– Андрюша! Ты што сробил с робёнком? – запричитала бабинька, – ты глянь – у неё вся заднюха съедена! Я как родителям её в таком виде верну, они через неделю приежжают!
Я и сама удивилась тому, что открылось под штанами. Все мягкие места ниже плавок оказались сплошь покрыты мелкими укусами, вспухли и были горячими на ощупь. Так я узнала, что такое таёжная мошка́. Много лет прошло. Я помню эту живописную картину. Удивляюсь, что память милосердно не сохранила, как зудели и болели укушенные места.
И земляника, собранная собственноручно, показалась особенно сладкой. Бабинька налила в глубокую миску холодного молока. Я сама насыпала туда ягод и ела их большой ложкой, прикусывая горбушкой хлеба, испечённого бабушкой накануне. Грибы она, почистив, крупно порезала, пожарила со сметаной и подала к ужину с варёной картошкой и укропом. Этакий деревенский жульен!
Этот поход в тайгу так и остался для меня единственным. Не потому, что больше не хотелось. Просто лето кончилось, и родители увезли меня домой.
А через год дедушки не стало.
2018