(рассуждение)
Я уж готов... Я робкий...
Глянь на бутылок рать!
Я собираю пробки -
Душу мою затыкать.
(С. Есенин)
Подмосковье, май, год 2019
Несколько мужчин маргинального вида распивали что полагается вблизи железнодорожной станции. На вид им было около 50-55 лет. Они – в синих спортивных с лампасами штанах из девяностых и потёртых байковых рубахах в крупную клетку – являли собой незамысловатую российскую действительность.
А чем всегда характеризовались забулдыги?
Душа у них горела от несправедливости мира и, напиваясь, они горячо спорили друг с другом, дрались и обнимались, декламировали стихи, орали песни. Другими словами, общались открыто, свободно, по-настоящему.
У них была пыльная измятая одежда, красные от водки и солнца лица и сиплые голоса, а тот из прохожих, кто осмеливался задержать на них взор, мог даже разглядеть между отёкшими их веками мутные, печально-глубокие глаза. Среди пьяниц были иногда женщины, выглядевшие, будто старухи, независимо от реального возраста, и от взгляда на них ещё больше сжималось сердце прохожего.
Забулдыги всегда вносили немыслимые, будоражащие краски в картину мира, воспроизводимую сознанием сонного обывателя, прогуливающего свои новые штаны, и невольно раскачивали тщательно уравновешенное бытие.
Бродягам и пьяницам подавали мужчины, желающие в глубине души хотя бы раз в жизни позволить себе ТАК прожить день, подавали сердобольные женщины, повидавшие немало потаённых закоулков просторной русской души, вольно блуждающей по бескрайнему полю жизни.
Добрые или опытные их жалели, неопытные или злые презирали, одни остерегались, другие старались не замечать, третьи даже завидовали залихватской свободе, но пугались её последствий, размазавших о твердь жизни мягкие души этих бедолаг.
И никого они не оставляли равнодушными – у прохожего всегда откликалось сердце, шептались о чём-то мысли. Хотя все и относились к бродягам по-разному, но соглашались в одном – то были большие любители поговорить.
Среди пропойц были даже поэты, писатели, музыканты и художники – те, кто искусно выражал своё тонкое восприятие мира. Болеющие душой, они напивались, чтобы уснуть, но не сном сытого обывателя, а таким, чтобы не видеть и не чувствовать ни мрака, накрывающего мир, ни своего несчастья. И многим удавалось, ведь всё у них было по-настоящему. Не как у людей.
«...Летом 1985 года в одном из центральных скверов города Омска был обнаружен труп бродяги в грязной рваной одежде. Смерть наступила в результате невыясненных (да и особо невыясняемых) обстоятельств. Труп был опознан, но никем не востребован. Это был один из ярчайших российских поэтов XX столетия <…> Аркадий Кутилов.
Место его захоронения до сих пор никому не известно...»
(Великосельский Г. Опознан, но не востребован... / Кутилов А. Скелет звезды. Омск, 1998. С. 3)
***
Два ствола, как крылья за спиной,
задевают сосенки да ёлки…
Освистали рябчики весной
громовой дебют моей двустволки.
Терпкий вкус черёмух и брусник
запиваю спиртом или чагой.
Нагадал мне пьяненький лесник
вечно быть охотником-бродягой.
Вечно караулить водопой
звёзд и фантастических видений,
горевать над дивною судьбой
одиноких женщин и растений.
(Там же. С. 42)
Так же приближал свою смерть русский поэт Лев Болдов – москвич, умерший в Ялте в 2015 году. Предсказывая её, он писал: «И орлом становится цирроз, / Прометею выклевавший печень». Литературовед Лев Аннинский писал о Болдове:
Он и не надеется судьбу переспорить. Он своей судьбе верен. И это делает его настоящим поэтом (Источник: Википедия).
***
А я – я из времени семидесятых.
Наивных, развенчанных, в вечность не взятых.
С цитатами съездов, с «Берёзкой» и с БАМом,
Со складами по опозоренным храмам,
С борьбою за мир, со столовским компотом,
С Генсеком, кочующим по анекдотам,
Со Штирлицем, с очередями за пивом,
С народом, сплочённо-немым и счастливым.
А я – я из времени семидесятых.
С Эйнштейнами на инженерских зарплатах,
С «Ироньей судьбы», с «Белым Бимом», с Таганкой,
С Арбатом, не ставшим туристской приманкой,
С Тверской, не пестрящей валютной натурой,
С великой не сдавшейся литературой.
Да, я из того, из «совкового» теста.
И нет мне в сегодняшнем времени места.
И пусть не тупей, не слабей, чем другие,
Оно не простит мне моей ностальгии,
Оно не простит моего ретроградства,
Соплей романтических нищего братства.
Оно не простит. И не надо прощенья.
Мне в столб соляной на грозит превращенье.
Пока ярок свет над помостом фанерным,
Пока мне «Надежду» поёт Анна Герман.
(Болдов Л. Транзитный пассажир. М., 2006. С. 24)
А что же те, у станции? Они тоже близки к воспетым Болдовым семидесятым. Однако они не говорили меж собою, а мрачно глушили водку, уткнувшись в свои гаджеты.
Периодически один другого толкал в бок, это значило, что пришло время выпить. Они молча закидывали в себя огненную воду из пластиковых стаканчиков и снова погружались в экраны телефонов, не вызывая в сердце прохожего ни сострадания, ни сожаления о себе, ни даже презрения.
Со дна чуткой души наблюдателя поднималась лишь тихая скорбь по утрате чего-то настоящего…
Это конец культуры, товарищи. Примечательно, что такой артефакт сознания, как «собутыльник» ещё сохраняется, но уже теряет значение, выполняя лишь функцию. Вероятно, необходимость «собутыльника» как функции вскоре также отпадёт, обнаружив свою сомнительность.
Вы помните, как вначале струпья капитализма покрыли быт, распространяя заразу через новый «очаг» дома – телевизор, отчего серьёзно пострадали женщины и дети как наиболее часто «греющиеся» возле него. Затем незаметно болезнь скосила культуру и искусство.
Первыми начали разлагаться книжные магазины. Их торговые залы с каждым годом источают всё более резкое зловоние свежей типографской краски вместо того – из детства – запаха книг.
Потом мертвечиной потянуло из театров. Не так давно трупные пятна пошли по музеям… Кое-как ещё держатся библиотеки. Их унылый «товарный вид» и вселяет надежду на то, что в них теплится жизнь.
И кого винить в том, что капитализм добрался до самого святого – русской души, превратив всех нас в духовных некрофилов, постоянно ищущих новых впечатлений?
Происходило это как-то незаметно: все спокойно разлагались в гробах своих расплывающихся тел и прокисших мозгов, пока вдруг капитализм не начал прямо на глазах выстуживать горящие сердца последних настоящих из нас – забулдыг, чьи детство и юность пришлись на семидесятые.
Но заметим ли мы и это? Дадим ли себе отчёт в том, что последний оплот отверженных, но живых, пал? И капиталистический некроз распространился по всему телу общества. А что же дальше? А дальше, товарищи, п…ец.
Читайте о нравах, развитии мозга и о том, как "отметили" 220 лет со дня рождения классика.