Каждый раз, когда на работу привозят хурму, я, воровато оглядываясь, беру себе штучку. Я аккуратно трогаю её дрожащим пальцем, пробую на упругость её плоть и тонкую кожицу и заключаю: «Не созрела».
Я терпеливо жду. Делаю вид, что не замечаю, как она лежит на моём столе, яркая, плотная, постепенно наливающаяся соками. Погружаюсь в работу, задвигаю её за монитор, чтобы не отвлекаться. Но она будто просвечивает через пластик и металл. Манит. Соблазняет.
Мой коллега и сосед по рабочему месту ненавидит хурму. Он сторонился её всю жизнь, бежал от хурмы, закрывался от неё, даже покинул родные края чтобы больше не сталкиваться с ней. Он ненавидит её запах, её вид, её вкус, который он никогда не ощущал, но почти осознает даже на расстоянии. Он уважает моё право владеть хурмой, но я знаю, что мучаю его, принося этот фрукт на рабочее место. И мне стыдно. Но я не могу ничего с собой поделать.
Наконец, настаёт тот самый день. Я вновь непристойно трогаю оранжевую кожицу и понимаю, что хурма дошла. Теперь она мягкая, сочная, она жаждет, но я жажду её ещё больше. Я знаю, что нельзя этого делать прямо здесь, но страсть одерживает верх над рассудком, я лишь невероятным усилием воли сдерживаюсь чтобы не схватить её, не сжать в кулаке, наблюдая как мякоть и сок брызжут в разные стороны.
Нет. Трясущимися от предвкушения пальцами я пытаюсь сорвать сухой, одеревеневший черенок, открутить его, аккуратно отделить. Но хурма сопротивляется, пытается вырваться из моих рук, не отдаёт его... И тогда я беру нож. Острие проникает под тонкую кожицу, я хищно двигаю им, взрезаю хрупкую поверхность, источающую капли сока, которые тут же начинают стекать по лезвию и моей руке, распространяя сладкий опьяняющий запах.
Ножу она не может сопротивляться. Я вскрываю хурму, нарушаю её целостность, вторгаюсь в неё, и она начинает распадаться. Аккуратный оранжевый шарик теряет очертания, обнажая сладкую плоть, и тут я теряю самообладание, впиваюсь в неё губами, терзаю её мякоть, пью сок, и он сочится с уголков моего рта, окропляет подбородок. Словно дикий зверь, чавкая и причмокивая, я лобзаю её шкурку изнутри, ощущая приторный аромат и вкус. Она тает внутри меня, волокнистые внутренности хурмы растворяются в моей слюне и только косточка пытается сопротивляться — и тогда я обсасываю её со всех сторон и небрежно выплёвываю в стакан.
Когда оранжевая пелена спадает с моего взора, краем глаза я вижу своего коллегу. На его лице проскальзывает гримаса отвращения и ненависти. Силой воли он заставляет себя не смотреть, но пошлые звуки и вездесущий запах всё равно доносятся до его органов чувств. Иногда он встаёт и уходит, я вижу, как его тело сотрясают спазмы. Но чаще всего он вынужден остаться и работать. Мне слишком стыдно чтобы даже попросить прощения.
Минута-другая — и всё кончено. В моих липких руках остаётся лишь вялый оранжевый труп. Ошмётки былой красоты и нож — соучастник преступления. Я уношу всё это и избавляюсь от трупа так, чтобы никто не видел. Возвращаюсь. Продолжаю работать. И мы делаем вид, будто ничего не произошло.
Лишь ночью приходит раскаяние. Голые стены пустой квартиры слушают мои стенания, холодный пол оставляет синяки на коленях. Страдания души так ужасны, что я стараюсь заглушить их физическими, хлестая себя по плечам и спине, терзая плоть острыми предметами, оставляя на коже ожоги и синяки. Но сквозь вспышки боли, сквозь невольные вскрики и слёзы приходит осознание: я сделаю это снова. Скоро. И я засыпаю на голом полу, рыдая от безысходности и, — где-то глубоко внутри, — от предвкушения.